Но в том же самом узле событий таилась комбинация, обратившая в ничто планы римского папы на счет России и погубившая Польшу.
Москва отвергла желание Сигизмунда царствовать вместо его сына, Владислава. Сигизмунд хотел принудить ее к повиновению вооруженною силою. Его войско, занимавшее столицу во имя королевича, очутилось в ней запертым, и в 1612 году, подвергшись, в осадном сиденье, неслыханным ужасам голода, сдалось наконец ополчению царя Михаила Феодоровича, избранного из древнего рода бояр Романовых.
Польша оказалась бессильною продолжать последовательно войну с надломленным его царством. Москва оправилась и поднялась из упадка очистительным действием своих бедствий. Когда, через шесть лет, королевич Владислав, уже взрослый, привел в Россию новое шляхетское и казацкое войско, домогаясь московского престола, его притязания оказались мечтательными. Было заключено 14-летнее, так названное Деулинское перемирие. Москва поступилась Польше Смоленском и частью Северщины, но сохранила права своего русского царя неприкосновенными.
Вслед за этим начинается с её стороны нечто подобное той политике, посредством которой пыталась воспреобладать над нею Польша: wet za wet, как говорят поляки.
Но у Москвы политика была собственная, не навязанная со стороны и не имевшая в виду иных целей, кроме своих народных и государственных. Предметом этой политики было восстановление в южной Руси православия, теснимого со времен Ягайла католичеством, уничтожаемого со времен Сигизмунда Августа протестантством, подавленного при Сигизмунде III церковною униею.
Дело было трудное. Архиереев православных уже не было в Малороссии кроме ничтожного, презираемого и самими папистами львовского епископа, Иеремии Тисаровского. Не согласившиеся на унию перемерли, и кафедры их были замещены ставленниками римского папы, униатами. По смерти «святопамятного» князя Василия, все вотчинные и поместные имения дома Острожских, простиравшиеся по реку Рось на правой стороне Днепра и по реку Альту на левой, очутились в распоряжении католиков, что повлияло, в пользу папы, и на тех православных панов, которые были связаны с этим домом родством, или вассальством.
Из тузов польско-русского можновладства, равных князю Василию, один только князь Иеремия Вишневецкий оставался в православии, но, будучи несовершеннолетним, находился в руках своих наставников, иезуитов, которые ожидали только смерти его благочестивой матери, чтобы сделать его ренегатом.
Был и еще один магнат, защитник православников, из старинного русского рода Радивилов, князь Христофор, сын известного уже нам Радивила Перуна; но этот, как и его отец, исповедовал веру Кальвина.
Прочие потомки древней варяжской Руси, например, князья Чорторыйские (по-польски Чарторизкие), Корецкие, Четвертинские, Пузыны и равные этим князьям по родовому вельможеству паны Русичи стояли между католичеством, протестантством и православием на распутьи, подобно недавно исчезнувшему для православия роду князей Острожских, так что представители одного и того же панского дома принадлежали к различным вероисповеданиям, и если не были еще католиками или протестантами, то, пройдя школу воспитания и родственного общения с иноверцами, сохранили за собой только имя православных.
Московские государственники считали этих русских людей потерянными для своего правительства, да и сами они относились к Москве, если не враждебно, то с пренебрежением, как к нации невежественной и подавленной царским деспотизмом.
Самое православие московское считали неистинным они, называя верою царскою, что в последствии отозвалось и на казаках Богдана Хмельницкого. Православные же вассалы и слуги великих панских домов, какова бы ни была их личная приверженность к отеческой вере, не смели и не могли иметь отдельной политики.
За православными панами, по политическому значению, следовало православное духовенство. Оно искони пополнялось младшими членами панских домов, или же панскими клиентами, возводимыми обыкновенно на владычества, архимандрии и протопопии, которых подаванье принадлежало не одному королю, но часто и можновладникам. Теперь этот высший слой духовенства отошел в унию; если же имел нескольких представителей своих на архимандриях, уцелевших от униатского захвата, то Московская война прервала всякие сношения между царским правительством и малорусскими архимандритами.
За мещан и поселян московская политика могла бы ухватиться только чрез посредство дворянства и духовенства, а как оба эти представители малорусской народности в Польше были парализованы для Москвы политикой Рима, то малорусская земля являлась отрезанною от великорусской еще больше, нежели в те времена, когда папская нунциатура работала в польско-литовском государстве одной пропагандой католичества, и епископские кафедры в Малороссии замещались архиереями православными. Так предусмотрительность просветителей Польши заградила путь собирателям русской земли, которые устами Иоанна III торжественно объявили, что будут искать Киева и других отчин предков своих Рюриковичей, примежеванных великими князьями литовскими к земле Пястов.
Но малорусское дворянство имело своих представителей не в одних монастырях и церквах. Кадры Запорожского войска состояли из людей шляхетского происхождения, и верховодами его были покамест одни члены панских домов, так точно, как и верховниками духовенства. Правда, это были блудные сыновья, бегавшие в казаки или от горькой в те времена «школьной части», или от суровой родительской власти, или же потому, что ни один панский дом не давал им такого положения, каким пользовался у князя Острожского Наливайко. Но зато казаки имели собственную политику и в старые времена независимые дружины их служили московским государям под предводительством Евстафия Дашковича и князя Димитрия Вишневецкого. Теперь казаки сделались разорителями Московского царства в пользу римской политики, ради хищной добычи и рыцарской славы своей. Но приближалось время, когда им сделалось тесно в «королевской земле», и когда дикие доблести, которыми они отличались в «земле восточного царя», обратились в страшилище для их старших братий, польско-русских помещиков. Можно сказать, что московская политика предусматривала такое положение дел в польско-русской республике и ждала удобного момента, чтобы воспользоваться казаками для своего великого предприятия.
Несчастные для Москвы и постыдные для Польши события, последовавшие за объявлением, что сын Ивана Грозного, Димитрий, жив, призвали казаков к новой разбойной деятельности. Не имея столько денег, чтобы снаряжать правильные армии для одоления надломанной уже Стефаном Баторием державы, королевское правительство дозволяло так называемому Запорожскому войску увеличить число охочих казаков по мере возможности. Напрактиковавшись в московских походах и размножась до нескольких десятков тысяч, эти ученики старинных запорожцев стали заодно с ними предпринимать морские походы все в больших и больших размерах. В 1614 году разграбили они торговую пристань Синоп; в 1615-м сожгли две пристани, Мизевлу и Ахиоку, невдалеке от Царьграда; разбили турецкий флот, привели взятые в бою галеры в днепровский Лиман и сожгли в виду Очакова; в 1616-м разбили вновь турецкий флот на Лимане, разорили турецкий невольничий рынок Кафу в Крыму и опустошили черноморские побережья.
Турки были раздражены казацкими набегами до крайности, и готовились выместить свою досаду на Польше. Напрасно коронный гетман Жовковский уверял их, что казаки состоят лишь в некоторой части из польских подданных, да и то непослушных королю и осужденных на казнь. Напрасно писал он, что это не войско и не народ, а скопище забродников изо всех народов; что днепровские Пороги с незапамятных времен служили притоном хищной толпе, нападавшей на купеческие караваны и промышлявшей разбоем во всех соседних странах. Султанское правительство не хотело слышать никаких оправданий.
Казаки, в самом деле, на добрую половину, были, что называется по-малорусски, заволоками в стране дававшей им пристанище. Попадая в руки капудан-башей, они совсем исчужа внушали им, что единственный способ вытеснить запорожцев из их логовища, это — заселить Волощину турками, овладеть Подольским Камянцом, русские края занять по Киев и основаться прочными осадами под самим Днестром. План этот был принят в верховном Диване, и только Персидская война не дала осуществить его. Тем не менее, однакож, было решено воевать Лехистан энергически, и в 1617 году сильное турецко-татарское войско придвинулось к Днестру. С великим мужеством и не меньшим искусством Жовковский отвел от Польши грозу, но был вынужден уступить султану королевское сюзеренство над Молдавиею и заключил с турками мир, под условием уничтожить казаков, то есть привести их в такое состояние, чтобы сухопутные границы турецких владений и черноморские побережья были от них безопасны.
