— Эрна, я требую, чтобы ты не ставила лишних препятствий серьезному и хорошо обдуманному мною плану. Дело идет о твоем браке с человеком…
— Которого я не люблю! — пылко перебила девушка.
— Так я и думал, что за этим кроется все та же экзальтированность! Любовь! Так называемые браки по любви всегда кончаются разочарованием. Брак должен иметь более разумное основание. Алиса дает тебе в этом пример. Ты думаешь, может быть, что ею руководило романтическое чувство при помолвке или что оно играло какую-нибудь роль у Вольфганга?
— О, нет! У него ни в коем случае! — сказала Эрна с нескрываемым презрением.
— Что в твоих глазах, разумеется, преступление. И, тем не менее, я вручаю ему будущность дочери и убежден, что он будет хорошим мужем. Вообще я не выбрал бы в зятья романтика. Вальтенберг может позволить себе такую роскошь: у него есть на это средства. В сущности, вы в высшей степени походите друг на друга, и потому я не понимаю, что ты имеешь против него.
— То, что он эгоист! Он живет только для себя, для того чтобы наслаждаться жизнью. Он не знает ни родины, ни призвания, ни обязанностей, ни честолюбия и не хочет их знать, потому что это помешало бы ему наслаждаться. У такого человека никогда не будет стремления ни к чему серьезному, нет и будущности. И любить женщину он не может, потому что любит одного себя.
— Но он предлагает тебе руку, а это главное. Если ты требуешь от мужа лишь честолюбия и энергии, то тебе следовало бы выйти за Вольфганга. У него есть будущее, за это я тебе ручаюсь.
Эрна вздрогнула, но почти резко воскликнула:
— Уволь меня от таких шуток, дядя!
— Я вовсе не расположен шутить, но, к слову сказать, твое отношение к Вольфгангу уж слишком неприязненно, и вообще ваше обращение друг с другом не особенно приятно для окружающих. Я серьезно прошу тебя переменить свой резкий тон с ним. Однако вернемся к главной теме нашего разговора! Ты, кажется, воображаешь, что можешь выбирать между многочисленными поклонниками, пока не найдешь человека, отвечающего твоему идеалу. Мне очень жаль, что я вынужден вывести тебя из этого заблуждения, но выбирать тебе не из кого; за бедной девушкой, если она красива, ухаживают, у нее могут быть поклонники, но на ней обычно не женятся, потому что мужчины умеют рассчитывать. Ты получаешь теперь первое предложение, и, по всей вероятности, оно останется единственным. Кроме того, это — блестящая партия, на которую ты даже не могла надеяться. Все говорит за то, чтобы ухватиться за нее.
Было что-то невероятно бессердечное и оскорбительное в том, как Нордгейм доказывал племяннице, что при всей своей красоте она из-за бедности не имеет права рассчитывать на то, что ее полюбят и выберут в жены. Эрна побледнела, губы у нее задрожали, но на лице можно было прочесть все, что угодно, только не уступчивость.
— А если я не ухвачусь? — медленно спросила она.
— То бери на себя и последствия. Если ты не выйдешь замуж, твое положение будет незавидно. Алиса, как тебе известно, выходит в будущем году.
— И в том же году я буду совершеннолетней и свободной!
— Свободной! Как торжественно это звучит! Значит, ты чувствуешь себя связанной в моем доме, где тебя приняли как дочь? Или ты рассчитываешь на отцовское наследство? Это — нищенские гроши, а ты привыкла к прихотям знатной девушки.
— Я жила с отцом в самой простой обстановке, — возразила Эрна, — и мы были счастливы. В твоем доме я никогда не была счастлива.
— Да, ты — истая дочь своего отца: он тоже предпочел поселиться в крестьянской усадьбе, вместо того чтобы, пользуясь преимуществами своего древнего имени, сделать карьеру в свете. Вальтенберг предлагает тебе желанную свободу, став его женой, ты получишь богатство и положение в обществе; он будет исполнять каждое твое желание, каждый каприз, если ты сумеешь взять его в руки. Я в последний раз требую, чтобы ты взглянула на дело разумно. Если же ты этого не сделаешь, между нами все будет кончено: я не терплю эксцентричности, которая, кажется, составляет наследственную черту рода Тургау! — Нордгейм повернулся, чтобы уйти, но у дверей остановился и сказал ледяным тоном, не терпящим возражения: — Я твердо надеюсь, что, вернувшись, найду тебя невестой. Прощай!
Он ушел, и через несколько минут послышался стук отъезжавшего экипажа.
Эрна бросилась в кресло. Разговор взволновал ее гораздо сильнее, чем она хотела показать этому холодному человеку, смотревшему на ее замужество единственно с точки зрения выгодной аферы.
«Невестой»! Это слово, обычно так волшебно звучащее для каждой девушки, внушало ей ужас, а между тем ее любил человек, единственный человек, который не спрашивал, богата она или бедна, который хотел увести ее из этого дома, где всем заправляли деньги, увести далеко отсюда, в мир свободы и красоты. Но, может быть, она еще могла бы полюбить его, может быть, он был достоин любви? Неужели невозможно было преодолеть себя!
В мучительной внутренней борьбе Эрна закрыла лицо руками и вдруг почувствовала чье-то ласковое прикосновение: это Грейф незаметно вошел в комнату и остановился перед нею. Он положил свою мощную голову на колени хозяйки и вопросительно смотрел на нее своими выразительными глазами, точно сочувствовал ей. Она взглянула на него: эта собака составляла все, что осталось ей от счастливой поры юности, проведенной в горах вместе с отцом, который любил ее до обожания. Теперь он уже давно лежал в могиле, старый, дорогой родной дом исчез с лица земли, а его единственная дочь жила в чужом доме и всем чужая, несмотря на узы родства.
Эрна зарыдала, обеими руками обвила шею собаки и, нагнувшись к ней, прошептала:
— О Грейф, если бы мы жили с тобой по-прежнему в старом Волькенштейнергофе, если бы эти чужие люди никогда не приходили! Они принесли с собой твоему хозяину смерть, а мне — хуже, чем смерть!
9
Экипаж Нордгейма уже катился вниз по горному шоссе, когда Эльмгорст и Рейнсфельд вышли из станционного здания и направились к вилле. Будущий зять, разумеется, не нуждался в докладе и сейчас же повел друга к своей невесте. Доктор, чувствовавший смущение уже от одного ожидания этого визита, теперь был окончательно подавлен непривычной обстановкой.
Он стоял на мягком ковре, заглушавшем шум шагов, посредине комнаты, производившей на него впечатление сказочного дворца. Белые занавеси на окнах были спущены, и в маленькой комнате царил полумрак, отчего она казалась еще красивее и уютнее со своими светло-серыми обоями, обитой матово-голубым шелком мебелью и такими же портьерами. Все здесь было светло, нежно, воздушно, как в царстве эльфов.
