Читаем без скачивания Своё никому не отдам - Сергей Калашников

Рассказал лекарю о своём открытии. Думал, подскажет, как с проблемой справиться. Но тот просто похвалил за догадливость и новым вопросом огорошил:

— А теперь расскажи мне, Гриша, чего ты от жизни хочешь?

Припомнив разговор в карете, царевич решил не кривить душой, а прямо так и высказался, что желает он уважения человеческого и высокого места в иерархии. Можно сказать, душу наизнанку вывернул.

— Боюсь, что ошибаешься ты, хотя заблуждение это искренне, — Филипп присел на лавку в светёлке и опёрся спиной о брёвна внутренней перегородки. — Давай по фактам пробежим. По рождению ты у нас, считай, царевич, то есть для обретения высокого положения тебе, кроме как щёки надувать, ничего не требуется. Но ты, словно смеёшься над обычаями, одеваешься просто, не чванишься, и с людьми, хоть бы и самого подлого происхождения, обходителен, как с равными. Не перебивай, слушай, — среагировал он на попытку открыть рот. — Я точно знаю, что это у тебя не от благородства или доброты, а обычный мальчишеский бунт, протест против устоев общества самим тобой неосознанный.

Но! Это сопровождается положительным подкреплением.

Тебе удаются шутки, когда ты вводишь в заблуждение людей чванливых, а потом внутренне над ними надсмехаешься. Садист ты у нас в душе, тиран и мучитель.

А ещё тебя оперативно и точно информируют о важных событиях, потому что никто заранее не уверен, знаешь ли ты то, что излагает докладчик, или нет — ведь Высочество Твоё могло уже где угодно побывать и всё давным-давно выведать самолично.

Вот и выходит, что простота в обращении даёт выгоды, пользоваться которыми удобно. Идёт привыкание. Да и, чего уж лукавить, простая одежда удобней мальчишке.

Вывод — внешние атрибуты высокого положения тебя не привлекают.

Теперь относительно настоящего уважения. Все знают, что супостата твоими трудами дважды крепко огорчили, и что в обоих случаях мирное население от этого почти не пострадало. Да о тебе легенды слагают в народе. А хочешь шибче, так вот получи: Про истраченный самовольно лес многие понимают, что смелости тебе не занимать, хоть перед батюшкиным гневом, хоть перед супротивником. Так что большего уважения чем сейчас тебе уже не добиться.

Продолжаем рассуждать. Та задача, о которой ты баял, уже решена. Можно ложиться и помирать?

Гриша озадачился, но спешить с ответом не стал:

— Так ты намекаешь на то, что достижение высокого статуса — не единственная забота в жизни человека? Ха! Точно. Ты же её считаешь помехой, припоминаю, говорил, что из-за трат на показную роскошь для дельных вещей вечно не хватает средств.

— Не отвлекайся Гриша. Ответь на вопрос — чего ты хочешь?

— От супостата хочу отбиться. Чтобы война завершилась скорее, и потерь с нашей стороны как можно меньше было.

— Вот это уже похоже на правду. А что, как ты думаешь, больше всего мешает сельджуков победить?

— Тут и думать нечего. Корабли ихние, эти самые трёхпалубные с большими пушками. Их не так-то просто потопить, а они нашим мешают перехватывать транспорты с огневым припасом и пополнениями, вот и продолжаются баталии на суше.

Филипп с интересом посмотрел на собеседника и откланялся. Вот и скажи после этого, что он не гад! За лес, в дорогу переведённый, напряг неимоверно, а теперь ещё и возложил на бедного ребёнка ответственность за утопление неприятельских линейных кораблей. Гриша как никогда ясно осознал, что он просто мальчишка, волею жестокосердного батюшки поставленный в положение, справиться с которым просто не в силах.

Посидел немного, а потом разыскал Наталью, взял санки и пошли они кататься с горки. Ребятишки городские по дороге, что от стрелецкой слободы к порту ведёт, отличный склон водичкой полили, за что возчиками были выдраны. Но дело сделано. Сани с грузом теперь правее берут, а тут детворе раздолье.

Пришёл Тыртов. Неважно нынче дела обстоят в гарнизоне. По правилам военного времени всякого, кто пришёл и заявил о готовности поступить на службу в войско, он обязан принять, обучить и в строй поставить. А вот ни оружия, ни формы в крепости уже нет. Раньше была, припасённая ещё со времён мира. Да чуток трофейных фузей набралось, вот и хватило обмундировать и вооружить три полноценных роты. Больше ничего не осталось, а люди приходят. Изредка. По одному. Так что выкручивался он, выкручивался, но больше никакой возможности нет.

Нет ни сукна, ни полотна на мундиры, нет фузей, ремней, сапог. Ничего нет.

Выслушал Гриша прапорщика, в книжечку свою с умным видом всё записал, и проводил гостя.

— Агапий, Тихон! Подьте сюды!

Растолковав парням, что им надобно разузнать, отправил их выяснять чего и почём у ремесленников можно купить, а сам двинулся в стрелецкую слободу к пушкарям. Как-то они могут иной раз пищаль сделать, вот и надо выведать, каких и сколько от них следует ожидать. Пусть и с фитильным воспламенением, но и то лучше, чем ничего.

А вот тут ждало его откровение. То есть — открытие. Неожиданность, в общем. Стрельцы отстреливали новую затею, причём палила она быстро.

Короткий ствол длиной втрое меньше, чем обычно, отламывался для перезарядки. Приглядевшись, можно было уловить, что это та же конструкция, что и в лафетном образце, однако здесь неподвижным оказывался приклад, поэтому казалось, что ствол отклоняется вниз. Всё ведь относительно!

Так вот, в обнажившийся срез патрон загонялся прямо рукой без всякого защитного футляра или прибойника. А потом после закрытия тот же нагретый фитилём калёный стержень воспламенял заряд и происходил выстрел. Шесть раз в минуту — легко.

Первое, что Гриша рассмотрел, был снаряд. Порох оказался укрыт в матерчатом стаканчике, который и хвостовую часть пули прикрывал. Вот эта ткань более всего и была интересна.

— Нитки льняные селитрой пропитаны, — пояснил один из стрельцов. — Сгорает этот картуз дотла, пока затвор откинешь, только дунуть остаётся. Зато порох не выкрашивается, если обращаться аккуратно. Мы каждый такой патрон бережно руками берём, а носим вот в такой сумочке, где для каждого сделано отдельное гнездо.

Сумочка оказалась деревянной с уютными гнёздышками, выложенными валеночным войлоком. В аккурат на двенадцать выстрелов.

— А вы что, диаметр ствола уменьшили?

— Ага. В аккурат до пятнадцати миллиметров. Теперь у ствола стенка толще и порох бурый, как бы не слежался, разорвать её уже не может, мы даже куделю теперь в заряд не добавляем. И сам патрон плотный получается, даже без тканевого картуза не крошится почти, а уж с картузом, да в сумочке, да если осторожно с ним обращаться, то совсем надёжная штука выходит.

— Интересно вот узнать, как далеко из такого короткого ствола удаётся попадать?

— Недалеко. На полсотни метров через раз, а уж на тридцать, считай, вообще не промахнёшься. Ствол короток, однако. Зато порох сгорает быстрей и шибче толкает пулю. Так что убойная сила сохранилась, — старый пушкарь, каждый раз, как речь заходит о его детищах, бывает словоохотлив и в наводящих вопросах не нуждается. — Так что на тридцать сантиметров высверливать канал ствола куда как легко, да и снаружи его удобно обрабатывать на токарном станке. Длинный-то ствол, почитай, день ковать надо, а потом изнутри его три дня выглаживаешь, а тут с утра и до обеда со всем управляешься. А для стрельбы на далёкие дистанции мы применяем картечь. Она, вишь, пуком разлетается, и в неприятельском строю хоть кого-то, да зацепит с тех ста метров, с которых обычно стрельба начинается. А пока супротивник эту дистанцию пробежит, ещё дважды в него пальнуть можно, причём последний раз — наверняка. Ну а потом за бердыши надо браться.

Ну что же, хоть бы и таких пищалей-недомерков для солдат наделать! Пусть даже придётся им ещё и бердыши выдавать. А то ведь нельзя держать воинов безоружными.

— Дядя Петя, а сколько таких ружей ты сможешь делать ну, хотя бы в неделю?

— Так, если с помощниками, то штуки три осилю, только железа нужно прикупить, угля, опять же, масла купоросного, квасцов.

— Стало быть, в деньгах дело, — царевич сморщился, будто от боли. Платёжные средства, вернее их постоянный недостаток, сделались для него надёжным раздражителем. Про это и поведал он стрельцам. — Так что ничего, кроме долговой расписки с меня нынче не возьмёшь, — такими словами закончил он жаловаться на жизнь.

— А пусть бы и расписки, — тот стрелец, что обычно стоял у пищали заряжающим, не выглядит озадаченным. — Слову твоему нынче верят. Только ты не на всю сумму одну сделай, а по частям выписывай.

— Если так, то хоть бы и на каждый рубль по отдельности напишу.

— Вот-вот, это будет в самый раз. А на двадцать пищалей сотню рубликов потребно обязательно. Нам на них всё, что нужно отпустят безвозбранно. Так напишешь?

— Прямо сейчас, — Гриша уселся за стол и взял с полки чернильницу. «Подателю сего я должен один рубль. Григорий Иванович Вельяминов», — начертал он, тщательно выводя каждую букву.