«Действительно, — согласилась про себя Ливьен с Рамбаем, — они вполне могли бы диктовать условия. Однако мой муж еще и интриган…» А Сейна тем временем передала вопрос Лабастьеру и теперь, сосредоточенно морща лоб, излагала ответ махаона:
— Стабильность превыше всего. Изменения идут только во вред. Бессрочники и без того ни в чем не нуждаются. Нас презирают, но и власть не приносит любви. Добиться права на раннюю смерть? Но мы привыкли сознавать, что будем жить дольше других. Способность оплодотворять самок не вернет нам никто… У нас нет детей, ради которых стоило бы что-то менять…
— Почему же ты пошел с нами?
Сейна замешкалась с ответом. Наконец проговорила, явно озадаченная сама:
— Нельзя менять внутри. Но можно уйти вовне. Потому бессрочники всегда готовы к предательству. Потому их боятся, берегут и ненавидят.
В отсветах костра Ливьен явственно разглядела на лице Рамбая презрительно-брезгливое выражение. Да уж. Ту еще тварь подыскали они себе в помощники и союзники… Хотя, можно ли требовать верности от того, кого без его согласия превратили в изгоя. Пусть даже и «привилегированного»?.. Опять все тот же вопрос: можно ли оправдать предательство?..
Тут Сейна, помедлив пару секунд, продолжила:
— И еще Лабастьер добавил от себя, что пока он жив, Дент-Байану можно доверять без опаски.
Привязанность махаона к думателю была не совсем понятна Ливьен, но, по-видимому, тут нет никакого подвоха, ведь для Лабастьера сознание Дент-Байана — открытая книга.
— Спроси его, что он показывал Лабастьеру, когда они встретились впервые, — продолжил Рамбай. Сейна недоуменно приподняла брови:
— Не поняла…
— Лабастьер рассказал, что видел что-то непонятное…
Сейна кивнула, видно, вспомнив то, о чем говорит Рамбай, и наклонилась к думателю. Затем ответила:
— Дент-Байан говорит, что Лабастьер видел свою боль и то, как он снимал ее. Он говорит, что тогда еще не знал слов и мысленных символов Лабастьера, поэтому мог общаться с ним только на уровне зрительных образов. То, что видел Лабастьер, помогло Дент-Байану быстрее справиться с его болевым шоком.
Передав ответ, Сейна вновь склонилась над своим чадом, после чего выпрямилась и понимающе кивнула махаону.
— Что спросила Сейна? — подозрительно прищурился Рамбай.
— Тебе будет неинтересно.
— Что спросила Сейна?! — настойчиво повторил тот. В его голосе послышалась угроза.
— Рамбай, — Сейна устало провела рукой по лицу, — мы разговариваем с ним по нескольку раз в день. Ты ведь не сможешь контролировать нас все время. Сейчас я спросила, не бессрочники ли пишут «Книгу стабильности».
Рамбай расслабился и удовлетворенно кивнул. И спросил — скорее для порядка, нежели интересуясь всерьез:
— Что он ответил?
— Что бессрочники — самые образованные и самые талантливые из махаон. Но считается, что они не могут быть истинными выразителями духа. Потому они никогда не выступают авторами «Книги». Он считает это несправедливым. Он считает, что мудрость бессрочников пропадает зря.
Эта часть разговора коснулась профессиональных интересов Ливьен, и она прислушалась еще внимательнее. Сейна, вновь обратившись к Лабастьеру, продолжила:
— Бессрочники любят сочинять стихи, но записывать их им запрещено. Считается, что их творчество может только растлить умы других махаон. Потому бессрочники обмениваются своими творениями только друг с другом, мысленно. Дент-Байан привел Лабастьеру одно свое стихотворение, но тот не может передать его форму. Только содержание. Примерно так: «Ты никогда не один. Одиночество — счастье…»
«Да, — отметила про себя Ливьен, — даже одна эта строчка показывает, насколько идеалы бессрочников разнятся с идеалами тех, кто писал «Книгу». И в то же время есть между ними какая-то неуловимая связь… Есть что-то общее… Возможно — поистине философская лаконичность тех и других?
Рамбай же тем временем явно потерял интерес к разговору. Он поднялся:
— Рамбай должен идти. Возлюбленная Ливьен — одна. Долго. Нельзя.
Ливьен испугалась, что не успеет вернуться на место незамеченной мужем и уже повернулась было, чтобы бежать, но тут услышала вопрос Сейны и замерла:
— А почему ты никогда не берешь ее с собой?
Рамбай помедлил, но потом все же ответил:
— Ливьен нужно много спать. В ее теле зреет плод Рамбая.
Его ответ поразил Ливьен.
Он знает. Знает!
Так вот почему он так ласков и осторожен с нею в последнее время, и в то же время никогда не настаивает на физической близости. Это устраивало ее, и она не интересовалась причиной…
Она передумала возвращаться незамеченной. Наоборот, она обернулась лицом к костру и вышла из-за ствола навстречу Рамбаю.
Он остановился в двух шагах от нее. Лицо его помрачнело.
— Ливьен подслушивала, — констатировал он. Но она не считала нужным оправдываться.
— Почему ты не сказал мне, что знаешь?! — почти выкрикнула она с возмущением.
— А почему Ливьен не сказала мне сама? — ответил он вопросом на вопрос. И этот ответ слегка обескуражил Ливьен.
— Я думала… — начала она растерянно. — Я думала, так будет удобнее…
— Рамбай тоже думал, что так будет удобнее, — чуть заметно, одними глазами улыбнулся он.
К месту ночлега они возвращались молча, не проронив больше ни слова.
15
Первобабочка-мать не искала зла,
Зло само находило ее.
Первобабочка-мать улететь могла,
Но не стоит бросать жилье…
Первобабочка-мать научилась ждать;
Зло само покидало ее.
«Книга стабильности» махаон, т. I, песнь X; мнемотека верхнего яруса.
Секретность, в которой до сих пор держала Ливьен свою беременность, служила, по-видимому, и определенным сдерживающим фактором. Стоило ей произнести это вслух…
Все негативные признаки этого состояния в одночасье навалились на нее. Слабость и тошнота, сонливость и раздражительность, внезапные переходы от эйфории к бездонной депрессии…
Но каков муженек?! А она-то думала, стоит лишь ему узнать о том, что она в положении, как он начнет мучать ее непомерной заботой, а то и вовсе заставит прекратить дальнейшее продвижение по маршруту… Как бы не так! Будучи, оказывается, в курсе событий, он с холодной расчетливостью поддерживал ее игру во «все нормально».
Почему?! Неужели его настолько увлек поиск Пещеры?
Это было странно. Но она не задавала вопросов. Игра продолжалась и после их короткого ночного обмена откровениями.
И эта игра имела дурные последствия.
Они поднялись на очередную ступень «лестницы Хелоу». Каменистая мрачная равнина, не только лишенная деревьев, но и лишь кое-где прикрытая зелеными травяными заплатами, сразу настроила Ливьен на самые дурные предчувствия. Потому-то она и заметила раньше остальных быстро растущую темную точку в низком линялом небе — в тот момент, когда их группа разбрелась по плато в поисках хоть чего-нибудь пригодного для разведения костра. (Связанное с подъемом понижение температуры по ночам уже давало знать о себе.)
— Птица! — крикнула Ливьен и, схватив искровик, двумя привычными движениями подготовила его к бою. Так же поступил и Рамбай. Сейна бегом вернулась к Лабастьеру, присев на корточки, привалилась к нему спиной и лишь тогда вперила ствол автомата в небо.
А вот Дент-Байан не понял смысла окрика Ливьен. Он, безоружный, находился от нее шагах в двадцати и, услышав тревожный возглас, удивленно оглянулся. Тогда она, понимая, что попасть в птицу с такого расстояния практически невозможно, только для того, чтобы указать махаону на опасность, все же выпалила в воздух.
Дент-Байан глянул вверх и, развернувшись, побежал к остальным. И в этот же миг черная туша камнем рухнула вниз.
В первый момент у Ливьен радостно дрогнуло сердце: она решила, что все-таки, даже и не надеясь на то, случайно подстрелила крылатое чудовище. Но птица, упав прямиком на махаона и накрыв его распахнутыми веерами крыльев, через мгновение живая и невредимая взмыла вверх. Дент-Байан корчился в ее костлявых, когтистых розовых лапах.
Остальные, задрав головы, беспомощно смотрели вверх: стрелять было нельзя — слишком велика была опасность угодить в махаона.
Птица набирала высоту. Она двигалась раза в два-два с половиной быстрее, чем могла бы лететь бабочка. Но ничего иного, кроме попытки преследовать ее — не оставалось. Рамбай расправил крылья. Его примеру последовала Ливьен, и они вместе вспорхнули в небо.
Боковым зрением Ливьен заметила, что к ним присоединилась и Сейна.
— Возвращайся вниз, к Лабастьеру! — крикнула ей Ливьен.
Сейна, лишь тут оценив степень опасности, которой подвергает думателя, покинув его, подчинилась. Еще бы. Ведь эта, унесшая Дент-Байана, птица, могла быть и не единственной…
