Они поужинали в административном здании — для девочек приготовили пудинг из карамели с миндалем и взбитыми сливками, что Сендрин в таком месте показалось чудом, — и затем они, изнуренные, отправились спать. В отличие от фермы здесь у Сендрин была собственная комната, очень маленькая, со сквозняками, но с окном, выходящим на рудник. Здесь работали и ночью, повсюду горели факелы и масляные лампы — целое сверкающее море огней. Все выглядело так, будто на гору упал кусочек звездного неба.
Чтобы не мешать покою высоких гостей, этой ночью доменные печи простаивали, и Тит отдал распоряжение, чтобы всем рабочим выдали по кружке пива. И даже те, кто надрывались внизу в штольнях, могли группами подняться наверх и сделать перерыв. Сендрин находила, что это были жалкие подачки, но рабочие, кажется, их оценили. Снова и снова до Сендрин долетали отдельные возгласы, славящие семью Каскаденов и ее патриарха, и это было так неприятно Сендрин, что она время от времени натягивала на голову одеяло.
Наконец она заснула, и ей приснились подземные переходы и трубы, частично похожие на видения внутренней части термитника, а частично — на лабиринты штолен медного рудника. На этот раз за ней никто не охотился, вместо этого она почти спокойно путешествовала в темноте, без света, но и без страха. Случаются невозмутимые сны.
А затем, совершенно внезапно, она увидела перед собой лицо.
Ей понадобилось несколько секунд, прежде чем она осознала, что она снова бодрствует. Это не было сном!
Лицо существовало, парило над ней в ночном мраке комнаты. Маленькое, костлявое, такое же темное, как руда.
Она открыла рот, хотела закричать, но чья-то рука зажала ей рот. Она попыталась оторвать чужую руку от своего лица, запуталась в одеяле, барахтаясь ногами, запаниковала.
Глаза, странно светлые на черном лице, озабоченно смотрели на нее сверху. Раздался шепот, но она ничего не поняла, слышала только стук сердца у себя в груди. Незваный гость покачал головой, приложил палец к своим тонким губам, принизывая ей молчать. Это был сан. Невозможно было определить его возраст, для этого не хватало того слабого освещения, которое падало от масляной лампы перед окном дома.
«Я никогда не должна была приезжать сюда», — пронеслось у нее в голове. Женщина среди всех этих мужчин. И она еще улыбалась им!
Сан понимал, что она не успокоится. Он смотрел на нее почти печально. Одной рукой он по-прежнему зажимал ей рот, другую поднял перед ее лицом и что-то пробормотал. Подвигал пальцами в странном скользящем ритме, как будто звучала музыка, которую мог слышать только он.
Сендрин почувствовала, как силы покинули ее. Нахлынула усталость, во много раз большая, чем до сих пор. С нею что-то происходило. Слабость. Забвение. Затем снова сон.
Глубокий сон, без сновидений.
Через какое-то время она снова проснулась. Сверкающие лучи солнца Африки падали через окно на ее лицо и слепили ей глаза. Снаружи проникал шум металлургического завода. По резкому визгу можно было догадаться, что перед зданием по рельсам двигались вагонетки. Отрывистые команды, ответы на языке туземцев. Проклятия и смех. Ничего, что напоминало бы о произошедшем ночью.
Однако воспоминание оставалось — не прошло и минуты, как Сендрин ясно вспомнила, что здесь кто-то был. В ее комнате!
Ее грудь высоко поднималась, и, снова запаниковав, она обвела взглядом все помещение. Кроме нее, здесь никого не было. Окно, от которого сквозило, было заперто изнутри. Когда она встала и подошла к двери, то увидела, что ключ все еще повернут в замке. Кто бы у нее ни побывал, он должен уметь проходить сквозь стены.
Сон. Только сон.
Немного позже, наклонившись над миской с водой, стоя перед зеркалом, она долго и основательно изучала свое лицо.
Не было ли там царапин? Или следов от пальцев? Нет, ничего не было видно. Тем не менее она несколько раз умылась с мылом. Она чувствовала себя запачканной. Хотя ее воспоминания говорили об обратном, ей по-прежнему казалось, что кто-то дотрагивался до ее тела. Ее затошнило, и через секунду она сидела на корточках на полу и, опираясь руками, изливала содержимое желудка в ночной горшок.
Господи ты Боже мой, мелькало у нее в голове, разве сны могут причинить нечто в этом роде? Даже после случившегося с ней возле термитника она не чувствовала себя так плохо, не ощущала себя такой грязной.
Нет, на самом деле она не опасалась того, что ее могли изнасиловать во сне. Она ощупала нижнюю часть живота и убедилась, что с этим все в порядке. Никто не совершил над ней насилия. Тошнота была только следствием ее беспомощности. Кто-то был здесь, и она не могла с этим ничего поделать. Она была совершенно беспомощной.
И все же, должно быть, это все вздор. Воображение. Злой всплеск ее чувств. Когда Сендрин, одевшись, покидала комнату, готовая продолжать путешествие, она вынуждена была дважды провернуть ключ в замке, так же как и вечером. Кроме того, Тит выставил посты охранников у входа в административное здание, другие всю ночь патрулировали вокруг дома. Никто не смог бы проникнуть незамеченным.
Но все было настолько реально, так ощутимо. Ей казалось, что она до сих пор чувствует руку на своих губах, видит перед собой светлые глаза, которые угольками светились в темноте. Глаза сана.
В коридоре ее встретили девочки и весело потянули за руки в столовую. Выяснилось, что Тит уже позавтракал. Таким образом, она осталась одна с близнецами и расспрашивала их о впечатлениях от вечерней экскурсии. Сендрин с усмешкой выслушала их заявление, что у их отца никогда не будет зятьев, которые приняли бы на себя управление рудником, по той простой причине, что для этого они обе должны были бы выйти замуж, а этого, как они утверждали совершенно определенно, никогда, никогда, никогда не произойдет! Они навсегда хотели бы оставаться вместе.
Им было только по девять лет, поэтому Сендрин не возражала. Если быть честной, она должна была признаться, что вплоть до последнего времени, а именно до самого отъезда сюда, она подобным образом рассуждала о себе и Элиасе. А ей тогда было все-таки двадцать, а вовсе не девять лет…
Странно думать теперь об Элиасе. Что-то изменилось: и образ ее мыслей, и ее чувства теперь были другими при воспоминаниях о тех временах. Они не виделись уже так долго, что ей было все сложнее помнить о морщинках вокруг его глаз, его улыбку, когда он утешал ее, о том, как они шептались ночью. И хотя теперь они были значительно ближе друг к другу, чем раньше, она чувствовала себя еще дальше от него, чем когда бы то ни было.
От всего этого ночные впечатления поблекли, и ей показалось нелепым рассказывать об этом случае Титу. Это могло показаться всего лишь женской истерикой, и она могла себе представить, что говорили бы за ее спиной старшие рабочие, если история получит огласку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
