Его панацеей оставалась работа. Рудольф по-прежнему верил, что танец — единственная вещь в мире, способная удерживать его на плаву. Пока на его выступления раскупают билеты, он будет танцевать, говорил Рудольф друзьям. Врач одобрял его решительность. «Я говорил ему: “Идите и танцуйте”, -вспоминает Канези. — Я хотел, чтобы он работал, так как видел, что это ему на пользу». Доктор пришел к выводу, что танцы продлевают его жизнь лучше любого лекарства.
Глава 14. Последние гастроли
Середина и конец восьмидесятых стали печальным периодом в жизни Рудольфа Нуриева. Одного за другим он терял своих немногих друзей.
Тяжело заболел Эрик Брюн, врачи нашли у него рак. Эрик перенес несколько операций — но они не помогли. Некоторые медики подозревали, что причиной онкологического заболевания был СПИД. Эрикумер 1 апреля 1986 года в Торонто. Нуриев был с ним до последней минуты.
Нашли СПИД у Паоло Бартолуччи и Хорхе Донна — двух партнеров Нуриева по балетам Бежара. Оба этих замечательных танцовщика умрут от болезни в начале девяностых почти одновременно с Нуриевым.
Рак костей диагностировали у Марго Фонтейн. В конце семидесятых шестидесятилетняя Марго ушла со сцены и теперь, по ее собственному выражению, «гастролировала из клиники в клинику». Долгая болезнь мужа и политические неурядицы на его родине в Панаме совершенно разорили балерину, и теперь «эгоистичный» и «скупой» Нуриев тайком оплачивал ее больничные счета. Марго делала вид, что ни о чем не догадывается: он бы не вынес разоблачения. Она умерла в феврале 1991 года и была похоронена в одной могиле с мужем.
Умер Джордж Баланчин — Нуриев навещал его в больнице. Его недуг врачи классифицировали как «коровье бешенство», это разрушающая мозг болезнь, передающаяся человеку от больных животных через недожаренное мясо.
Из СССР приходили невеселые известия: Фарида Нуриева тяжело болела. Все жизнь Рудольф Нуриев больше всего не любил распространяться о своих чувствах и переживаниях. Он всегда все хранил в тайне. Когда репортеры спрашивали его, не скучает ли он по родине, по родным, он неизменно отвечал: «Не приписывайте мне чужих мыслей! Янио чем не сожалению!» И окружающие поражались его эгоизму и жестокости. Но нескольким журналистам все же удалось разговорить его, добиться доверия. Им Нуриев признался в том, что настолько привык к жизни на Западе, что действительно считает свое советское прошлое чем-то забытым, далеким. Но по близким он скучает — особенно по матери. «Мне очень жаль, что я не могу давать ей денег», — произнес он.
Потом он был в ужасе от собственной откровенности. Еще бы: это его высказывание разрушило образ Руди Нуриева — великого и ужасного. Но очень скоро убедился, что ничего страшного не последовало, а наоборот, люди стали к нему относиться чуть лучше. После этого в интервью он иногда рассказывал, какой смелой и мужественной была его мать, с какой любовью она относилась к своим детям и как он теперь сожалеет о том, что, будучи несметно богат, не в силах обеспечить ей нормальное лечение: ведь ни Фариду, ни сестер Рудольфа из СССР не выпускали. Люди сочувствовали ему, в мире даже было организовано общественное движение в поддержку семьи Нуриевых. В 1976 году был даже создан комитет, состоявший из известных деятелей культуры, среди которых были Иегуди Менухин, Теннеси Уильямс, Джон Гилгуд. Его члены составляли петиции, собирали подписи. Всего было собрано более десяти тысяч подписей под просьбой дать матери Рудольфа Нуриева разрешение на выезд из СССР. Сорок два сенатора Соединенных Штатов Америки обращались лично к руководителям страны, за Нуриева ходатайствовала ООН, но все оказалось бесполезным.
Лишь однажды его сестрам с детьми разрешили навестить Нуриева в Монте-Карло и Париже, однако Фариде Нуриевой такого разрешения не давали, несмотря на ухудшающееся здоровье, которое оставляло ей мало шансов еще раз увидеть сына.
В семидесятые Рудольф передавал посылки своим родным «с оказией». В посылках была одежда, деньги. Но он сам слишком изменился, позабыл советские реалии, и его подарки казались родным странными и нелепыми. Так, он прислал сестрам красивые вечерние платья — но куда их они смогли бы надеть? Ведь все они жили бедно и скромно, карьеру как родственники «невозвращенца» сделать не смогли. Роза всю жизнь проработала воспитательницей в детском саду, несмотря на то, что у нее было высшее педагогическое образование. Зато ее дочка Гюзель была от подношений в восторге. Ее восхитили и «друзья ее дяди Рудика» — элегантные, ярко и со вкусом одетые, модные… Но потом выяснилось, что Гюзель воспринимала лишь внешнюю сторону их успеха: в двадцать лет переехав на Запад, она оказалась не способной к упорному труду.
Однажды одна из его коллег, говорящая по-русски, сумела встретиться с Фаридой. Она рассказывала, что Фарида очень внимательно ее слушала, интересовалась выступлениями сына, его успехами у зрителей, его достатком. Посланница описывала овации публики, а Фарида вдруг заплакала. «Почему я этого не могу видеть?!» — всхлипывала она. Увы, ей были доступны лишь кинопленки, их родные и советские друзья Нуриева называли промеж себя «сосиски». Телефонный звонок с сообщением «у меня есть для тебя сосиски!» — означал, что имеется новая запись его спектакля и можно приходить смотреть.
Более веселым было свидание друзей Рудольфа с Александром Пушкиным. Старый педагог продолжал любить своего беглого ученика и гордился им. На стене его комнаты висела большая афиша с портретом Нуриева в «Баядерке», но если в квартиру заходили посторонние, то афишу быстро снимали, оставляя пустое место.
В гостях у него побывал Руди ван Данциг, привез подарки, кассеты с записями выступлений Нуриева — и встретился там с Михаилом Барышниковым.
Показали ему и театральные костюмы, сшитые из тех самых тканей, что Нуриев некогда купил в Париже. Гостя убедили пойти на спектакль с участием Барышникова — и тот был очень доволен увиденным.
Лишь после прихода к власти Михаила Горбачева, с началом перестройки Нуриев смог совершить две поездки на Родину.
В 1988 году Нуриеву разрешили краткий визит в СССР, чтобы проститься с матерью перед ее кончиной. Даже сложно сказать, чем именно было это разрешение — милосердием или издевательством. Ему дали ровно сорок восемь часов на то, чтобы прилететь в Москву, добраться до Уфы и вернуться назад. Фарида к тому времени лежала пластом и почти никого не узнавала. Он подержал мать за руку, что-то говорил ей — она не отвечала. А потом вдруг спросила: «Он настоящий? Рудик настоящий?».
Но Рудику уже пора было уезжать. Через три месяца его матери не стало.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
