Сириск присмотрелся к лицам. О, боже! Еще полное ярости лицо — это же Апполодор! Брат Евфрона… а там… Пифострат… огромный, спокойный, точно погиб не в бою… А вот Илон… Зет, бедняга Зет, всю жизнь ты работал, мечтал накопить на лодку, чтобы накормить наконец всех своих детей. О, боги… боги… пощадите… Среди убитых лежал и Крит. Стрела торчала у него из спины. Нет! Нет! Нет! Но все дальше открываются лица, знакомые и незнакомые. Вот пошли скифы. Так же пронзенные стрелами, изрубленные, окровавленные. Они лежали в весеннем ковыльном разнотравье среди измятой, истоптанной, вырванной с корнями травы и цветов, и невозможно было отличить: где грек, а где скиф. Те же льняные кудри, и те же светло-серые и голубые глаза. «Как они похожи все в этом последнем своем прибежище на земле…» — тихо сказал Сириск. «Если снять доспехи, их не отличить друг от друга», — так же тихо сказал Сим. «А мне всегда казалось, что мы такие разные…» — ответил Сириск. «И мне так казалось… — ответил Сим. — Да видно, не первое столетие мы живем рядом».
И вновь алые волны, и солнце, уже скрывшееся за горизонтом. Ночь покрыла крылом утихший Херсонес.
* * *
— Ну же! Не молчи! — Тимон и отец с нетерпением смотрели на Сириска. — Что же было там, на площади, в театре?
— Как ты себя чувствуешь, Тимон? — еще потрясенный увиденным обратился Сириск к другу.
— Мне уже легче. Я почти здоров. Что там?
— Скорее! — Сириск нашел котомку и стал собирать еду. — Скорее беги, Тимон. Думаю, Евфрон вот-вот пришлет своих людей. Он послал меня к Амаге. Вся власть теперь у него. И его люди не пощадят тебя, если застанут здесь.
Весь дом пришел в движение. Мама Аристо, Килико, Кария укладывали в торбу еду. Гераклид принес теплую хламиду.
— Эх, останемся без лодки! — в сердцах вздохнул он. — Ну, да ладно, жизнь дороже… Ты ведь нам не чужой, Тимон!
— Я пойду пешком.
— К скифам? — Гераклид усмехнулся. — Ладно. Поспеши. Парус поднимешь за мысом — иначе могут заметить.
…Они вышли к морю. Дул легкий ветерок.
— Боги благосклонны к тебе, Тимон. Плыви в Гераклею. Там свой тиран Клеарх, но тебя никто не знает. Шли письма с купцами — я тебе буду отвечать. Да помогут тебе боги, — сказал Сириск.
Тихо отошла в полумраке лодка.
— Пусть боги будут благосклонны и к тебе, Сириск, — услышал он из темноты. — Прощай…
ПОСЛЫ АМАГИ
Строги новые законы ойропат. Каждая знает — раз в две недели дежурство в конном разъезде. Все остальное время — не легче. Тысячи рабынь трудятся повсюду. Одни выращивают на плато золотую пшеницу. Другие возделывают огороды и виноградники. И за всеми надо следить. На памяти еще у всех последнее бегство трутней. Все знают — если один из них жив, а не растерзан зверьми, как второй, то скоро жди гостей с побережья. Все этого боятся — непримиримые скорее умрут, чем сдадутся трутням.
Но вот прошел фаргелион, отцвел буйными цветами скирофорион[20], отколосился пшеницей и рожью гекатомбеон[21], а непрошеных гостей не слышно.
— Благодари бога, дочь, что пока все спокойно! — Агнесса пришла в покои, где в постели лежала Гелика. Силы возвращались к ней медленно. К концу лета стало ясно — Гелика ждет первенца.
— Моли бога, чтобы родилась девочка! — Агнесса сурово взглянула на дочь и вышла, сопровождаемая неотлучной Агриппой. Та мельком взглянула на Гелику и, как всегда, гадко улыбнулась.
…Долго тянется время. Раны уже почти затянулись, но слабость не дает встать с постели. И неотступно преследуют глаза Алкиды. Она отпустила Тимона. А что было потом! О, боже!.. На память все приходит эта сцена: «Смотри, смотри, тварь», — Агриппа держала Гелику за волосы и поднимала ей голову, а перед ней, привязанная за руку и за ногу, висела Алкида. Она уже не кричала, а только хрипела. Небольшой костер жег ее. И как только она начинала извиваться, Агриппа бросала в огонь охапку травы. И так продолжалось бесконечно долго. Наконец то, что осталось от Алкиды, сбросили в пропасть.
— Так будет с каждой. И клянусь Ареем, я не пощажу никого! Даже свою дочь! — сказала Агнесса.
Тяжелое молчание стоит в рядах ойропат. Только позвякивают уздечки, да фыркают изредка кони.
— Многие думают — я пощадила Гелику! — Агнесса обвела всех долгим, суровым взглядом. — Так знайте — она не казнена по одной причине — Агриппа убила ее трутня. И теперь я назначаю ее, Агриппу, полемархой. Она и только она достойна быть моей дочерью! И помните все: ни один живой трутень не должен уходить от нас, будь то охотник или бродяга. И еще: мало убивать тех, кто забредает в наши дебри. Мы должны очистить от них всю землю на один день пути в округе. Чтобы не было даже угрозы. А для этого мы будем под видом скифов совершать набеги на тех, кто живет с нами рядом. Клянусь Ипполитой и Ареем — мы очистим вокруг нас землю от этих безмозглых тварей!
— Слава великой Агнессе! — прокричала Агриппа и тысячи голосов ответили: «Слава! Слава! Слава!»
Когда круг закончился, и большинство ойропат разъехались, Агнесса и Агриппа вскочили на коней — на круг не пришла Верховная жрица, Мелета, и это было невероятно.
До храма Арея было недалеко, и они не спешили. Агнесса скакала молча. Разные мысли одолевали ее. Конечно, Агриппе теперь прибавилось обязанностей. Но она, надеялась Агнесса, так поставит дело, что мышь не проскочит. Слагая с себя обязанности полемархи, Агнесса радовалась, что вырастила такую воительницу. Жаль, что она не дочь. И жаль, что риск велик, — такая не раздумывая, снесет голову и ей, Агнессе, если она — царица — предаст заветы Ипполиты. Агнесса это прекрасно понимает — и все же идет на это. Сорок восемь лет — не двадцать. Уж не так крепка рука в бою. И глаза стали не те. Так пусть же Агриппа ведет войска. А ей, царице, хватит дел внутри полиса.
Все эти мысли роем несутся рядом. Но Агнесса молчит. Только изредка поглядывает на Агриппу. Мощные ноги амазонки сжимают коня так, что, кажется, раздавят его. И взгляд у полемархи — клинок.
— Что это? — возглас Агриппы прервал мысли царицы. Они остановились. Там, где была дальняя сторожевая вышка, в вечернее небо поднялся столб белого дыма.
— Белый дым, — Агриппа улыбнулась. — Значит, добрая весть идет к нам. Но что это может быть? Уж не пойман ли тот трутень?
Агнесса, пришпорив коня, рванулась вперед. Агриппа за ней. И все десять бессмертных последовали за царицей. Вскоре они уже входили в храм Арея.
— Я больна, Великая. — Мелета лежала на ложе. Она отпустила жестом служительницу. — Что привело тебя?
— Забота о тебе… Сегодня был круг, ты знаешь. И я хотела бы освятить Агриппу — она теперь полемарха. Надеюсь, ты не против?
