стригут душистые травинки в солнечных зарослях, и над проворным ключиком свесились до самой воды сахаристые гроздья черной смородины.
4
Лил дождь. Ходил ходуном Байкал. Ветер с грохотом трепал жестяную крышу дровяника. Лисенок метался туда-сюда под раскаты грома, ненавистная цепь, связанная посередине вязочкой, глухо звякала. Много раз он пытался вырваться на волю. Разве перегрызешь железо? Вот опять вцепился — и попал на вязочку…
Волоча по щепью обрывок цепи, тщательно обследовал дровяник. Выхода на улицу не оказалось. Взялся за подкоп.
Вылез наружу еще до рассвета. Дождь кончился. Ветер бессильно свесил с умытых деревьев свои мокрые зеленые крылья. Убаюканный тишиной, Байкал едва шевелил плавниками волн. Деревня Ангарские Хутора крепко спала, лишь кое-где, нарушая обманчивый вселенский покой, вскрикивали петухи. Волоча обрывок цепи, беглец прокрался по огороду к изгороди, проскользнул между жердинами и шмыгнул через шоссе к темнеющему лесу.
Полкаша вырос перед ним как из-под земли. В мгновение ока подмял под себя, изорвал в клочья ухо и схватил за горло, но жесткий ошейник и обрывок цепи мешали мстительному кобелю сомкнуть челюсти. Лежа на спине, лисенок инстинктивно подобрал к груди задние лапки и чиркнул врага — острые когти правой вспороли Полкашке брюхо, как осиный пузырь.
Душераздирающий визг будто ветром сдул хозяина с постели. Спросонья цапнул фонарик с тумбочки, кинулся, в чем был, на шум. Увидев набитую рыжей шерстью пасть умирающего Полкашки, догадался, что к чему.
— Тихоня культяпый… Угробил собаку…
Ухватил кобеля за хвост и уволок в ограду. Заглянул в дровяник, удостоверился — пусто.
Кое-как оправдался перед женой, что он тут ни при чем — лисовин сбежал по воле случая.
Хоть и был потрясен охотник бесславной кончиной Полкашки, его так и подмывало облегченно улыбнуться: не надо больше ловить мышей и стрелять воробьев, извиняться перед соседями за разбитые окна.
Беглец скакал и скакал на трех лапках встречь заре, волоча за собой обрывок цепи. Вскоре уткнулся в речку. Торопливо утолив жажду, переплавился на другой берег и затаился под раскидистой пихтой.
Тут же прилетела вездесущая пепельно-оранжевая кукша, села на соседнюю березу — кровь почуяла. Прыг-скок по веткам, вертит головенкой, высматривает: кто под пихтой прячется?
— Пиу, пиу…
Лисенок недовольно рыкнул: убирайся, предательница, не ворожи беду!
Вспорхнула, полетела — поняла, что нечем здесь поживиться.
Отдышавшись, беглец обильно наслюнил переднюю лапку и старательно смазал кровоточащее ухо. Передохнул и бережно зализал разбитую вдребезги культю. Протяжно зевнул и задремал.
На дальнем покосе раздается веселый говор косарей. Охая, падают навзничь скошенные травы. Это старый лесник с родней готовит сено на зиму стельной телке, купленной в складчину. Солнце уже взошло, мужики торопятся: коси, коса, пока роса! Не обращая внимания на людей, на плешивом взлобке завтракает муравьями медведь — кряхтит от удовольствия, жмурится. С виду — смирный… Еще задаст косарям жару-пару. Смечут стог, а он его ночью развалит. Они поправят, он — снова… Страсть любит на сене покувыркаться!
Как и тысячи лет назад, то воркуя, то всхлипывая, катятся по валунам прозрачные клубочки живой воды, разматывая пряжу бесконечного времени. Мудрый мир природы, в котором ничего нет лишнего и ничто не пропадает даром, полон обыденных потрясений. Вон — черноголовый сорокопут поймал хилого слетка желтой трясогузки и наколол трепещущим сердечком на прогонистый шип боярышника, вон — выпрыгнул из крутящегося улова радужный хариус, изогнувшись, схватил на лету зазевавшуюся букашку и плюхнулся обратно в родную стихию…
Отлежавшись и опамятовавшись, лисенок подался на кедровый островок.
Обрывок цепи зарочал то за корни бадана, то за волчье лыко… Хотелось есть, но все, что ползало, бегало и летало вокруг, было калеке недоступно. Подкрепиться бы ягодами и грибами, да неурожай нынче в лесу. Шатаясь из стороны в сторону от слабости, лисенок выбрался на просторную тропу и равнодушно поскакал по ней. Она вывела его на окраину деревни Николы.
Местный киномеханик отправился в лес нарезать поздней черемши на засолку. Распахнул на задворках калитку и чуть не запнулся о лисенка. Вытаращился изумленно: «Что за чучело лежит?!»
Крикнул дочери, копавшейся в теплице:
— У нас гость!
Та, внимательно приглядевшись, ахнула:
— Лиса?! Господи, на ней живого места нет! Отыскались же нелюди сотворить такое! Разрежь скорее ошейник-то, задохнулась, поди, бедняжка…
Устроили калеку в тень под забором. Рядом поставили чашку супа и ушли в ограду, тихо прикрыв калитку.
По черемшу киномеханик не пошел. Подглядывал в щелку между досок: жив ли гость? А когда увидел, как тот жадно накинулся на еду, чуть в пляс не пустился от радости:
— Метет!
Лисенок облюбовал себе место под сараем. Сухо, уютно, тихо. Воля и лес в двух шагах от лаза. Ел все подряд, даже морковку. По ночам забавлялся охотой на мышей или наблюдал за падающими звездами. Они мерещились ему сияющими голубыми кузнечиками, прыгающими через далекий кедровый островок туманного детства. Мерещились мать и сестрица: скорбно сидят около милой норы, ждут не дождутся его возвращения; тинькает проворный ключик, в струящемся зеркальце воды дрожит и ломается отражение смеющегося маленького лисенка…
Однажды не выдержал и, как по нитке, поскакал на родную сторонку. Прискакал, а там, вместо матери и сестрицы, невесть откуда взявшийся матерый лисовин — его отец. Погнал сыночка в три шеи. Так уж в природе устроено: дали жизнь — иди на все четыре стороны.
Вернулся обратно рыжий хитрован под утро. Лег у лаза, как ни в чем не бывало, и задремал. Из домашних никто не догадался и не догадается никогда о прощальном поклоне лисенка кедровому островку — земле своих диких предков.
5
После гибели Полкашки охотник недолго жил. Караулил на солонце изюбрей, снял с одежды клеща и раздавил. Вернувшись домой, занедужил. Жена пичкала его таблетками от простуды. Когда спохватилась и подняла тревогу, было поздно: голова у несчастного свалилась на плечо — шея не держала.
Клещ-то оказался энцефалитным, а на указательном пальце у охотника была трещинка.
АКАДЕМИК
Рассказ
Побывал Юра однажды на подледном лове, вывернул из лунки окунька — и безнадежно заразился рыбалкой. За пытливый ум и бесконечные рыбачьи опыты удильщики в шутку прозвали его Академиком.
Забавно было наблюдать за ним. Приметит Юра, кто ловчее всех рыбу ловит, подкрадется, высмотрит устройство снасти и назавтра с такой же припрется. Старался бедняга изо всех сил, но махом освоить премудрое рыбачье ремесло никак не удавалось.
Иные, жалея Юру, огорченно вздыхали и подозрительно косились на его руки: не затесаны ли они под клин зазубренным топором?
А иные грубовато подсмеивались:
