– Никита… — Она решительно взяла его влажную ладонь.
Он с силой выдернул руку, пошатнувшись от резкого движения, оперся плечом о шкаф и, не обращая внимания на Алю, бросил гостям:
– Пойдемте, цыпочки, нас тут не понимают. Вот только затаримся…
Никита выбрал из множества бутылок одну, с коньяком, отвинтил крышку, запрокинул голову и поднес горлышко к губам лихим ковбойским жестом. Рыжая, покачивая бедрами, направилась к нему, играя бровями, протянула руку за своей порцией. Никита же вдруг пошатнулся, судорожно хватая рукой воздух, икнул и, оттолкнув подругу, стремглав бросился в ванную, спотыкаясь и натыкаясь на стены.
Брюнетка проводила его растерянным взглядом, протянула:
– Никас, ты куда?
Рыжая же, быстро сориентировавшись, ловко сунула бутылку в сумочку.
В ванной хлопнула дверь, послышался шум воды, глухо застонал Никита.
Аля с силой выдохнула, захлопнула дверцу бара и обернулась к девушкам:
– Значит, так, цыпочки! На дворе ночь, спать пора. Так что всего доброго!
И девицы, подчиняясь ее жесткому взгляду, неохотно процокали к выходу. Рыжая фыркнула, а брюнетка бросила на ходу:
– Вот стерва!
Аля захлопнула за ними дверь и постучалась в ванную:
– Никита, это я. Открой сейчас же!
Никита промычал что-то сквозь шум воды, что-то грохнуло, покатилось по полу, и дверь открылась.
Вода, с шумом вырываясь из никелированного блестящего крана, бурлит в засорившейся раковине, переливается через края на пол, где, скорчившись, прижимая всклокоченную голову к коленям, лежит Никита. Зажав в зубах конец желтого медицинского жгута, он пытается перетянуть себе руку чуть выше локтя.
Аля опускается на корточки рядом с ним, гладит холодный влажный лоб и шепчет:
— Ну что ты? Совсем плохо, да?
— Плохо, — сипит Никита. — Помоги…
И Аля как во сне вскарабкивается на край ванны, снимает вентиляционную решетку под потолком, достает маленький медицинский шприц и ампулы с раствором.
Опускается на колени, с силой затягивает жгут и вкалывает иглу в выступившую голубоватую вену. Никита мгновенно перестает дрожать, расплывается в благодарной расслабленной улыбке.
Аля склонилась над ним, подхватила под мышки, потянула вверх, приговаривая ласково и повелительно:
– Ну давай же, пойдем! Пойдем! Вот… Молодец… Вот так!
В коридоре он несколько раз в изнеможении опускался на пол, сидел, уставившись в одну точку. И Аля терпеливо уговаривала, снова взваливала его себе на плечи, тащила в спальню.
Добравшись наконец до кровати, Никита тяжело повалился на нее, блаженно растянулся на одеяле, не глядя на Алю, куда-то в пустоту изрек:
– А разрешения на выезд опять не дали… Папаша долбаный! Год уже здесь торчу по его милости. Скоро сторчусь совсем. Неплохой каламбур, а, писатель? — Он бессмысленно хохотнул.
Аля, не отвечая, выдернула из-под него покрывало. Потом ловко стянула с мужа джинсы, он вяло приподнимался, помогая, жалобно постанывая от каждого ее движения. Сбегала на кухню и принесла воды, зная, что через некоторое время Никиту начнет мучить жажда.
– А ведь ему ничего не стоит… — бормотал Никита. — Позвонил куда надо, надавил — и все. Но не-е-ет! — Он чуть приподнялся над подушкой, погрозил кому-то невидимому пальцем. — Ему же надо доказать, что без него я никто… пустое место…
– Дурак ты, — прикрывая его одеялом, отозвалась Аля. — Он же просто боится за тебя. Боится тебя отпустить. Потому что ты медленно и верно губишь себя.
– До этого ему нет никакого дела, — помотал головой Никита. — Никакого! А может, он кого другого не хочет отпускать, а? Как думаешь?
Он попытался было подняться, но снова без сил откинулся на подушки, приговаривая:
– Мне душно в этой стране. Мне свобода нужна. Я здесь не могу… А ему я докажу, докажу, вот увидишь…
«Докажешь… — устало думала Аля, расстилая постель в бывшей Никитиной комнате. — Мы все друг другу докажем. Докажем, что сильные, свободные, что нам на все наплевать. Докажем, чего бы нам это ни стоило. Даже ценой собственной жизни».
Она нырнула под одеяло и щелкнула выключателем настольной лампы.
На освещенной софитами эстраде надрывался музыкальный ансамбль. Потный солист нарочито гримасничал в красном луче прожектора. Он завывал в микрофон что-то невыносимо пошлое и печальное.
Никита, скривившись, окинул взглядом стол, за которым помещалась их развеселая компания. Лица друзей расплывались мутными пятнами, как в тумане. Перед тем как забуриться в это модное кафе, они с Николя успели как следует вмазаться дома и теперь расслаблялись здесь, за столиком, потягивая для вида шампусик.
Колька что-то горячо шептал на ухо Анжелке, значит, ему, Никите, сегодня достанется эта, рыжая, как бишь ее? Наташа? А, черт, какая разница! Есть же у нее наверняка какая-нибудь халупа, где можно будет заночевать.
Только бы не возвращаться в свой мавзолей. Там каждая стенка, каждая долбаная табуретка выстроились как на параде, готовые поклоняться хозяину, великому и непревзойденному Дмитрию Владимировичу Редникову. И жена сидит там и сторожит все эти роскошества…
Никите порой казалось, что он не просто привязан к Але, что он врос в нее всем своим существом. Представлялось, что Аля — демон, специально поднявшийся из адовых глубин, чтобы погубить его, Никиту.
Иногда он думал, что просто отравлен своей женой. Ее тень преследовала даже ночью, присутствовала во всех снах. И даже в них, в мучительном душном наваждении, он скучал по ней. Просыпался, убеждался, что его женщина, его жена, не оставляющее в покое нереализованное желание все еще рядом, и начинал скучать с утроенной силой. Будь его воля, он приковал бы к себе Алю наручниками, не отпускал бы ни на секунду, силой заставил бы исчезнуть преследующий их роковой образ предателя-отца.
«А папаша сидит там, на даче, как паук, сети раскинул и наслаждается, — исходя злобой, представлял Никита. — И выпускать не хочет. Давно бы свалил от него подальше, Альку бы увез, чтобы забыла его к чертовой матери. Нет же, не пускает. Хорошо, тетка там, в ОВИРе, прямо так и сказала ему в последний раз: „С отцом бы поговорили, Никита Дмитриевич“. Видно, крепко я их достал, таскаюсь туда, как на работу. Ничего, мы ему еще покажем».
Никита, пошатываясь, встал из-за стола, нетвердо ступая, двинулся в толпу танцующих. Его рассеянное внимание привлек один из посетителей — высокий, статный брюнет лет сорока.
«Папаша, что ли? — гадал Никита, наступая на кружившегося в танце мужчину в черном пиджаке. — Развлекаться приперся? Отметить, как ловко мне хвост прищемил?»
