Читаем без скачивания Ограбить Императора - Евгений Сухов

– Вы говорите, правые эсеры… А вот этот юноша, Владимир Перельцвейг, насколько мне известно, он из партии народных социалистов. И потом, он прекрасный поэт. Вы читали его стихи?

– Не довелось.

– А вот я читал. Они были опубликованы в «Известиях».

– К сожалению, Моисей Соломонович, даже поэты могут быть контрреволюционерами.

– Не слишком ли часто мы прибегаем к расстрелам?

– А вы думаете, что правые эсеры поступили бы с нами как-то иначе, если бы пришли к власти? Весьма сомневаюсь! Мы бы с вами были расстреляны первыми, а чтобы этого не случилось, мы просто обязаны их опередить.

– Я против расстрела этих людей.

– Их можно взять в заложники. Это хороший сдерживающий фактор против террора в отношении коммунистов.

– Хорошо, пусть будет так, – сдался Урицкий и поставил под списком подпись. – Но это только на крайний случай. Надеюсь, что до расстрела все-таки дело не дойдет. И еще вот что, возьмите людей и сходите завтра с обыском на Волынский переулок, восемь. К графу Левашову. Сам-то он съехал за границу, а вот его сынок здесь. Посмотрите, может быть, что-то у него и осталось.

Предстоящий обыск в Волынском переулке ничем не отличался от прочих двух десятков, проведенных за последний месяц. В квартире проживал отставной поручик царской армии, двадцатипятилетний граф Левашов. Судя по тому, что в его квартиру нередко заглядывали бывшие офицеры, он уже определился со своим дальнейшим выбором и только дожидался случая, чтобы сполна поквитаться за отнятое Советской властью огромное имение в Орловской губернии.

На всякий случай, кроме двух помощников, Василий Большаков для усиления захватил трех вооруженных красноармейцев.

Дом был добротный, с высокими окнами и большими витринами на первом этаже. Даже прошедший год, напрочь отбивший желание у дворников убираться во дворах, не сумел лишить его былого великолепия. Поднялись по гранитной лестнице на третий этаж и позвонили в дверь. Через минуту она широко распахнулась, и в проеме предстал молодой сухощавый человек с трехдневной щетиной. Лицо опухшее, какое бывает от долгого возлияния. Даже не удивившись гостям, он произнес:

– Господа чекисты, я так понимаю? Уж не на расстрел ли вы меня приглашаете? Так, может, дадите хотя бы в чистое бельишко переодеться, и я ваш!

Лицо хозяина Большакову показалось знакомым, вот только он никак не мог припомнить, где он его видел.

– Не паясничайте, гражданин Левашов!

– Хм… Значит, расстрел откладывается. Ну что ж, еще поживем. Так чем я могу вас порадовать?

– Мы к вам с обыском. – Большаков развернул бумагу перед его лицом: – Вот предписание!

– И вы полагаете, что я буду вам возражать? Мне думается, что вы могли бы обойтись и без предписания. Нынче не те времена, чтобы добиваться санкции прокурора. Прошу! – широко распахнул дверь Левашов.

Первым прошел Василий Большаков, цепким взглядом осматривая окружающую обстановку. Вполне аскетическая, какая встречается у людей, привыкших к самому необходимому и знавших, что в любую минуту могут съехать. На стенах много картин, среди них могли быть даже подлинники известных художников, но разве сейчас этим добром кого-то удивишь? Ими завалены все базары, куда ценнее по нынешним временам золото и ювелирные изделия.

Не обращая внимания на вошедших, бывший поручик поднял со стола бутылку «Смирновской» и налил в стакан до самых краев. Крепко выдохнув, он выпил ее в несколько глотков до капли и аппетитно захрустел большим ломтиком малосольного огурчика.

– Белоусов, приведи понятых, – посмотрел Большаков на рябого красноармейца.

– О-о, как поднаторела новая власть в экспроприациях! – восторженно протянул бывший поручик. – Стало быть, грабить вы меня будете при понятых. Официальнейшим образом. Похвально! Впрочем, я не возражаю, потому как грабить особо и нечего. Капиталов на службе у царя-батюшки не нажил и никого не экспроприировал.

Через несколько минут Белоусов привел мужчину лет пятидесяти, одетого по-домашнему чистенько, и маленькую щуплую женщину лет сорока. Пришедшие выглядели испуганно, словно их пригласили на расстрел.

– Показывайте, – произнес Большаков.

– Что показывать? – удивился поручик.

– Драгоценности, золото, серебро…

– Это, надо полагать, сейчас такой большевистский юмор? Как-то не могу к нему привыкнуть. – Осунувшееся лицо Левашова выражало неподдельное сожаление. – В наше время шутили как-то погалантнее. И откуда может быть золото у офицера, служившего честно России? Мне его никто не давал, а вот отбирать его и мародерствовать как-то не привык. Да-с!

– А тебе и не надо привыкать, контра, – произнес стоявший рядом рябой красноармеец, – показывай свое добро, что спрятал от трудового народа.

– Спокойнее, товарищи, разберемся, – вмешался Большаков. – Никуда он не денется, все отдаст, что было отнято у рабочих и крестьян. А теперь приступайте к обыску.

Чекисты разошлись по квартире и привычно, как это проделывали не однажды, принялись обстукивать стены. Красноармейцы дежурили у дверей. Василий Большаков прошелся по комнатам. Подле одной из стен, завешанных множеством фотографий в рамках, он остановился. В центре экспозиции располагалась фотография сурового вида генерала от инфантерии. По обе стороны от него тоже генеральские чины, видно, сыновья – один генерал-лейтенант, а другой генерал-майор. В аккуратной россыпи на стене висели прочие фотографии военных, уже не в столь значимых чинах: от поручика до полковника. И только где-то сбоку, едва ли не стыдливо, была помещена фотография немолодого человека с петлицами тайного советника. Хозяин квартиры принадлежал к семье потомственных военных, где традиции почитали. Вот только вряд ли отставному поручику удастся затмить славу своих боевитых предков.

Снисходительно усмехаясь, Левашов посматривал на чекистов, заглядывающих в каждый угол квартиры, и подливал себе водочки, неизменно закусывая ее огурчиком.

– Впечатляет? – неожиданно спросил он. И, не дожидаясь ответа, сказал: – Меня тоже… Позвольте представиться, – щелкнул он каблуками, – его сиятельство граф Левашов, поручик лейб-гвардии Измайловского полка, восьмое поколение военных Левашовых. Мой славный предок служил в гвардии еще при матушке Екатерине Великой… Хотя кому это нынче интересно, кроме нас с вами, не так ли? У Советской власти нынче другие приоритеты, ее, кроме Карла Маркса с революционным манифестом, ничего более не интересует. А может, хотите выпить? Вот так, по-простому, без всяких там хлебосолов, с огурчиками и селедочкой…

Большаков хотел процедить в ответ едкое, но тут его взгляд натолкнулся на темно-серый саквояж, тот самый, который он еще вчера передавал Элеоноре, с приметной царапиной подле застежек.

– Что это за саквояж? – спросил он глухим голосом, узнав в поручике того самого хлыща, с которым Элеонора выходила из ресторана под руку.

– Ах, это, – отмахнулся отставной поручик. – Дама одна принесла на хранение.

– Откройте!

– Не обессудьте, не могу, – неожиданно твердым голосом произнес граф Левашов. – Что мое – ради бога, делайте все, что хотите, но только не это.

– Открывай, кому сказано! – сделал шаг вперед Большаков, невольно ухватившись за маузер.

Проследив взглядом за его рукой, отставной поручик равнодушно произнес:

– Насколько я понимаю, вы хотите меня убить. Что ж, извольте, только прошу вас, стреляйте сразу в сердце, – ткнул он себя пальцем в грудь, – чтобы я не мучился. Вы даже не представляете, как мне все это обрыдло!

– Белоусов, – обратился Большаков к рябому чекисту, заглянувшему в комнату. – Взять саквояж!

Поручик поднялся и взял в руки саквояж.

– Господа, вам придется меня убить, но саквояж я вам не отдам. Неужели вы не понимаете, что мне передала его дама. Я поклялся честью офицера, что сохраню его.

– Мы не такие сентиментальные, – процедил Большаков. – Чего стоишь? Забрать у него саквояж!

Сделав решительный шаг, Белоусов остановился – прямо на него смотрело черное око взведенного револьвера.

– А ведь я пальну, – просто произнес Левашов. – Мне не впервой. Только тронь!

– Без глупостей, – произнес, холодея, Большаков. Пьяный хуже ненормального, расстреляет всю обойму и даже не икнет. – Убери пистолет.

Раздался громкий оружейный выстрел, наполнив комнату темным пороховым дымом, и Левашов дернулся, будто бы от сильного удара. Из ослабевших рук вывалился саквояж, звякнув металлическим содержимым, и неловко завалился на пузатый кожаный бок. Поручик сделал неловкий шажок, затем еще один столь же крохотный и тихим голосом проговорил:

– Никогда не думал, что она такая тяжелая… а ведь всего-то несколько граммов.

Его колени надломились сухими хворостинами, и поручик, грустно улыбнувшись каким-то своим невеселым мыслям, упал на пол.

Женщина громко вскрикнула. Крякнул сидевший неподвижно мужчина.