— Бесспорно, — соглашаясь с Шапошниковым, говорит Ворошилов, — войска, ожидающие нападения врага, при всех их недостатках в стократ сильнее войск, застигнутых врасплох.
— Наша плотность на границе, — продолжил доклад Павлов, — была такова, что ее можно было проткнуть в любом месте. Что касается директивы наркома обороны о приведении войск в боевую готовность, полученную штабом округа за несколько часов до нападения немцев, то она никакого практического значения уже не имела. Войска в приграничной полосе были застигнуты врасплох, и большинство дивизий получили приказ о выдвижении на границу, когда вторжение немцев уже началось. Получи мы эту директиву хотя бы на неделю раньше, события, я уверен, развивались бы иначе. Во всяком случае, противнику пришлось бы иметь дело с организованной обороной. Немцев мы можем бить, это показали бои 6-го и 11-го мехкорпусов под Гродно даже в такой, крайне для них неблагоприятной обстановке.
Но главное, что срывало все наши оперативные мероприятия после вторжения немцев, что мешало нам свободно маневрировать, — это действия вражеской авиации.
В первый же день войны противник накрыл основные наши аэродромы, вывел из строя большое количество самолетов, нарушил управление и дезорганизовал питание войск горючим и боеприпасами. В результате наши войска, лишенные прикрытия с воздуха, вынуждены сражаться в условиях абсолютного превосходства авиации врага.
Тут в разговор вмешался Б.М. Шапошников:
— Как показал характер действий авиации противника утром и в течение всего дня 22 июня немцы, видимо, располагая довольно-таки разветвленной агентурой, неплохо были осведомлены о дислокации наших войск и местах важнейших объектов, о чем свидетельствуют первые удары бомбардировщиков по крупным штабам, аэродромам и районам расположения стрелковых дивизий и особенно мехчастей.
В Волковыске, где мне пришлось быть 23 июня, немецкие бомбы точно были сброшены на склады с горючим и боеприпасами. Характерно, что на станции в первую очередь был подвергнут бомбежке стоявший в тупике накануне прибывший состав с авиационными бомбами.
В Минске с балкона штаба фронта я неоднократно наблюдал ночью во время налета немецких бомбардировщиков работу агентов-ракетчиков. Сейчас, когда мы ехали к вам, над Могилевом прошли на восток самолеты противника, и со стороны железнодорожного моста была пущена серия сигнальных ракет.
В отношении степени нападения немцев, о которой говорит командующий, я бы сделал оговорку. Войска фронта, конечно, были застигнуты врасплох. Что же касается руководящего начальствующего состава, то, насколько я мог убедиться из бесед с командирами и штабными работниками всех степеней, от фронта до дивизии, я имею в виду дивизии в приграничной полосе, — все они в один голос говорили, что но крайней мере за две недели до войны они ждали нападения немцев. Этой же точки зрения придерживался и командующий, который мне сказал, что он со дня на день ждал войны.
— Это правильно, Борис Михайлович, — согласился Павлов. И для меня было очевидным, что мы живем накануне войны. Данных для такого вывода в пределах нашего округа было более чем достаточно. За предвоенную неделю мне буквально командиры жить не давали. Свои ежедневные доклады начштаба Климовских начинал с перечисления фактов подозрительного поведения немцев на границе. У Кузнецова над августовскими лесами в последние дни облако пыли стояло от передвижения немецких войск. Я уже не говорю о бесцеремонности немецкой авиации, которая систематически нарушала границу и часто летала над расположением наших приграничных дивизий.
За пять дней до нападения я допрашивал поляка-перебежчика. Он перешел границу южнее Бреста. По его рассказу, вся местность недалеко от Буга была забита пехотой, танками и автотранспортом. За три дня до войны я вынужден был отдать приказ заложить в танки снаряды и патроны.
— Согласитесь, товарищ Павлов, что заложить снаряды в танки — это ничтожно мало, — как бы невзначай заметил Ворошилов.
— Я это отлично понимаю, но прошу понять мое положение. Знать нашу далеко недостаточную плотность на границе, неполную укомплектованность и несколоченность многих соединений и особенно мехкорпусов, быть убежденным, что враг не сегодня-завтра может нанести удар, и в то же время не иметь возможности должным образом на это реагировать, было мучительно.
— Хорошо, — резко оборвал Павлова Ворошилов. — Но ведь, кроме снарядов, заложенных в танки, вы, выходит, ничего не сделали для повышения бдительности и готовности войск. Быть глубоко убежденным в предстоящем вторжении немцев и не вообще когда-то в будущем, а, как вы утверждаете, не сегодня-завтра, вы, тем не менее не приняли хотя бы самых элементарных мер предосторожности в пределах вашей компетенции как командующего округом!
— К сожалению, мои возможности были ограничены, — мрачно сказал Павлов. — Все, что я вам сейчас докладываю о поведении противника, Генеральный штаб знал. Что касается меня, то я как командующий округом не имел права своей властью передвинуть хотя бы одно соединение к государственной границе. Когда я за несколько дней до войны просил Генеральный штаб разрешить округу посадить войска в окопы на границе, меня резко одернули. Мне было сказано, что я паникер, ничего не понимающий в политике человек и предложили не дразнить немцев.
— При этом делали ссылку на сообщение ТАСС, — к слову заметил Шапошников.
— Совершенно правильно, — подтвердил Павлов. — И мне приходилось читать это сообщение командующим армиями и начальникам служб, когда, прямо скажу, они припирали меня фактами к стенке.
Павлов нервно встал, сделал несколько широких шагов вдоль салона и, обращаясь к маршалу Ворошилову, сказал:
— Я, товарищ маршал, не снимаю с себя вины за все, что произошло, и в первую очередь несу за это ответственность, но большая доля вины лежит и на Генеральном штабе. Если мы здесь в Белоруссии были уверены в намерении Гитлера, то Генеральный штаб наверняка располагал неизмеримо большей информацией для такого вывода и обязан был принять необходимые меры.
— Я не снимаю ответственности с Генштаба, — перебил Павлова Ворошилов. — И уверен, что так думает и Борис Михайлович.
— Бесспорно, — согласился Шапошников, — Генштаб должен был доказать политическому руководству надвигающуюся угрозу со стороны немцев.
— Ваши рассуждения, — продолжал Климент Ефремович, — о правах командующего все же меня не убедили. Если вы были так уверены в нападении немцев, как сейчас утверждаете, то кто мог вам помешать, скажем, рассредоточить и замаскировать самолеты на аэродромах, привести в состояние боевой готовности истребительную авиацию. Разве вам требовалось указание Москвы, чтобы вывести танки, артиллерию и автомашины из парков и гаражей в леса, которыми так богата Белоруссия? Я уж не говорю об этих злополучных артиллерийских сборах. Оставить пехоту без артиллерии и в то же время ждать вторжения врага по меньшей мере легкомысленно.
Когда Павлов вышел, два маршала остались наедине. С мрачным видом Борис Михайлович заговорил о большой растерянности и неорганизованности командования фронта и его штаба.
— В первый же день войны управление войсками было буквально парализовано. Техническая связь с армиями вначале еще кое-как действовала, а затем вскоре совершенно отказала. Большинство армейских и корпусных радиостанций были разбиты при первых же налетах вражеской авиации. О проволочной связи и говорить нечего. Организованная, главным образом, на проводах наркомата связи, она в первые же часы вышла из строя. Будучи в Волковыске, я убедился, что командование ряда дивизий было в полном неведении о происходящих событиях и в течение нескольких часов не получало указаний от вышестоящих штабов. Всюду распространялись панические слухи о массовых выбросках противником в наши тылы парашютных десантов, при проверке большинство таких слухов не подтвердились. Многие части приграничных дивизий в день нападения немцев были на маневрах, без боевых патронов и снарядов. Пока их подвезли ушла уйма времени.
Элементу внезапности на войне всегда придавалось большое значение, но то, чему мы являемся свидетелями, труднообъяснимо. Невероятно, чтобы при современных средствах разведки фашистское командование смогло совершенно безнаказанно в мирное время развернуть по плану, в нужной ему группировке, непосредственно у нашей границы огромную армию, больше того, вывести части на позиции для атаки.
Павлов доложил вам правду, когда сказал, что в штабе фронта была твердая уверенность, что германская армия готовится на нас напасть. Мне многие командиры говорили, что примерно за неделю до войны как-то особенно остро почувствовалось неладное в поведении немцев. И что поразительно и на первый взгляд труднообъяснимо, как многие меня уверяли, слишком уж очевидны были их намерения. Я лично объясняю это тем, что им просто трудно было скрыть мероприятия такого масштаба.
