На следующий день Александра прислала за нами лодку, и мы с Димой поехали в яхт-клуб. Она не узнала нас тотчас, и это рассердило даже ее поклонника Диму. Потом мы втроем поехали к Сашке в госпиталь. Накануне ему сделали операцию по пересадке кожи с ягодиц на икры. Когда он пробирался от своей суперкровати к окну покурить, было видно, что ему очень больно проделывать этот путь. Нам повезло, что в этом же госпитале лежал австралиец из команды Криса, который по приходу в Ресифи неудачно нырнул в бассейн яхт-клуба, так что сломал шейный позвонок. Теперь австралиец, одетый в могучий гипсовый шейный корсет и насобачившись водить глазами на 180 градусов, лежал в том же госпитале, что и Боцман. Александра развернула кипучую деятельность по излечению двух мужиков, свалившихся на ее плечи, и была готова вывернуть наизнанку весь госпиталь, чтобы улучшить ситуацию. Боцман хоть и шутил, но явно не походил на человека, способного в ближайшее время продолжить плавание на яхте. Александра привела в палату лечащего врача, и мы хорошо поговорили. Врач сказал, что Сашу будут держать здесь еще пять дней, делая ему серьезную терапию, а потом он может выписаться, но оставаться непременно поблизости под присмотром врачей и приходить на перевязки. Александра, обращаясь только ко мне (наверно, у меня было написано на лбу, что яхта должна срочно уходить), сказала, что попробует договориться с яхт-клубом на предмет проживания там нашего Боцмана в течение 5–7 дней. Я тут же высказываю всем свою идею, что яхта идет в Рио-де-Жанейро, ходу ей туда около десяти суток, Боцман за это время полностью излечивается и прилетает к нам в Рио. Я втянул голову в плечи, ожидая камнепад упреков в своей душевной черствости и заботе только о своей экспедиции, которая всех уже достала постоянной гонкой, но Дима молчал, а врач и Александра одобрительно закивали. Оставалось теперь договориться с яхт-клубом.
На яхту возвращались в большом городском автобусе, который летел по узким, забитым машинами улицам с такой бешеной скоростью, что я все время ожидал удара. Но эта летящая махина буквально в последний момент с зазором в несколько сантиметров разъезжалась со столбами, встречными машинами, повозками, пешеходами. Водитель, отгороженный от пассажиров грубо сваренной металлической решеткой, сопровождал свою езду победными криками и не заботился о том, что не закрыл двери. С ним работал мальчик-напарник, который за 100 метров перед остановкой высовывался из двери и начинал голосить на всю округу, зазывая народ в автобус. Резкие дикие крики в твое ухо были характерной деталью бразильской экзотики. Дима был счастлив, а я, как дикая, но европейская корова, шарахался в сторону и ругался по-русски.
Здесь, как, впрочем, и в портовой Европе, было много небольших кабачков, где могли найти приют капитаны, только что приведшие свой корабль в этот грязный, но представляющий земную твердь порт, и, набравшись в море опыта и устав, могли выпить здесь крепко и пофилософствовать, говорить или, наоборот, молчать, думая. Матросы знали, где искать своих капитанов, они приходили за ними и пробуждали их от этого сна, и капитаны возвращались к своим кораблям. А потом уходили в море и очищались там от земли.
В Ресифи очень медленно тянулось время. Его скорость была равна скорости зарастания ран на Сашкиной заднице, ногах и плечах. Александра легко договорилась с яхт-клубом насчет жилья, и мало того, к Боцману прикрепили менеджера клуба для преодоления возможных проблем, связанных с долечиванием и перелетом в Рио-де-Жанейро. Мы оставили Сашке деньги на проживание и перелет и сами были готовы выходить.
Ночью, с 27 на 28 ноября, отпраздновали день рождения Димы, и мне казалось, что я провалился в сон всего на полчаса, и уже Валера будит меня, и мы, пачкая серой глиной белое пентафталевое покрытие своей палубы, выбираем якорную цепь, а потом на двигателе, поднимая один за другим паруса, проходим волноломы порта и ложимся курсом на Рио-де-Жанейро.
Уходить от берегов всегда приятно именно потому, что только так осуществляется то, что является для тебя главным. Это особо ощутимо, когда ты, сматывая концы, которыми только что был связан с землей, и поливая палубу из ведра, время от времени посматриваешь на берег и видишь, как между ним и яхтой растет пространство океана, и в какой-то момент ты не находишь берега там, где он был еще недавно, с этого момента начинается твоя жизнь в открытом море.
Димин день рождения уронил боеспособность экипажа, и теперь я сижу четвертый час за баранкой и каждую минуту в ужасе просыпаюсь. Но яхта цепко идет по курсу, это понимается мгновенно, и я опять падаю в сон. Команда спит мертвым сном и, соответственно, с каждым часом улучшает свое состояние' — это единственная утешительная мысль, поддерживающая мои силы, когда я стукаюсь лбом о нержавеющую сталь штурвала. Жара нестерпимая, хотя еще не наступил полдень. Наверняка это будет один из самых жарких дней, проведенных нами на экваторе.
Я вспоминаю стол в кают-компании, когда мы только что за него сели и наполнили фужеры красным вином. Это было непросто сделать из-за возвышавшихся над столом гор из фруктов, дынь, дуриана, коко, колючих ананасов и могучей, фаршированной рисом коричневой индейки на большом блюде посередине стола. Мы чувствовали себя одной семьей, когда сидели за столом. Единственное, что было ненормальным, так это то, что мы не говорили об Антарктиде, эту тему никто не тронул, хотя она витала в воздухе. Я тоже молчал, хотя это было непросто, что-то удерживало слова, готовые в любой момент сорваться с языка. Вообще по жизни я везучий человек, и мне опять очень сильно повезло: Иван совершенно случайно связался с «Беллинсгаузеном», и нам, хочешь не хочешь, придется туда идти — это первое, и второе то, что англичане заявили, что тоже пойдут в Антарктиду. Это, как я понял, сильно задело самолюбие МОИХ, и теперь они молчали. Я наслаждался тем, что, возможно, мне не придется их «ломать», а все решится в их головах естественным образом. Хотя англичане вряд ли пойдут в настоящую Антарктиду, лежащую южнее южного полярного круга, скорее всего, они пойдут на свои любимые Фолкленды, которые кто угодно может называть Антарктидой, только не мы.
С Сашкой было так же решено оптимально и четко, он остался в госпитале под опекой хороших врачей, и экспедиция была какой уже раз спасена и шла дальше, почти не задержавшись в Ресифи. Так думал я, мучаясь за штурвалом в то жаркое утро, чувствуя умиротворение после всех событий, приключившихся накануне.
Жара, висевшая над морем, к вечеру привела к изменению погоды. На горизонте появилась дымка, которая очень быстро переросла в конкретные тучи, которые, едва не касаясь моря и чернея на глазах, поползли на «Уранию-2». Мы убрали геную и подняли средний стаксель на втором штаге, и тут начался шквал с ливнем. «Урания-2» попала в него, неся полный грот и бизань. Скорость яхты на шквалах доходила до 12 узлов. Такого тяжелая перегруженная экспедиционным снаряжением лодка еще не показывала. Я приготовился к самому худшему… Море моментально стало взбитым до пены, и мы минут двадцать неслись с запредельной скоростью, а потом еще час шквалы сменялись просто крепким дутьем. Волнение сглаживалось ливнем, но ветер брал свое и раздувал волну. На этот раз все обошлось, и мы вышли из этой трепки без потерь, оставив в памяти сильные впечатления, пополнив свои знания о природе довольно-таки сильным эпизодом. Я пошел спать, а вечером чистая полоска заката заметно прибавила оптимизма.
