Местом действия стал Милан. Нигде в Италии стремление клириков к независимости от диктата Рима не было столь сильно, как в этой старой северной столице. Здесь особая традиция богослужения ревниво сохранялась со времен святого Амвросия, то есть семь столетий. Нигде новым римским реформам, особенно тем, что касались симонии и целомудрия священнослужителей, не сопротивлялись столь упорно. С другой стороны, власть в городе находилась в руках левой группировки, известной под названием патаренов, которые отчасти в силу искреннего религиозного чувства, отчасти от ненависти к богатству и привилегиям, коими столь долгое время пользовалась церковь, стали фанатичными сторонниками реформы. Такое положение было взрывоопасным и без вмешательства со стороны империи. Однако в конце 1072 года во время спора по поводу пустовавшего места миланского архиепископа Генрих еще более усугубил ситуацию, официально назначив по собственному выбору кандидата из числа аристократов и противников реформ, хотя прекрасно знал, что папа Александр уже одобрил избрание патарена, осуществленное по каноническим правилам.
Вражда между двумя партиями привела к пожару в Миланском соборе. Страсти с обеих сторон накалились до предела, и когда в апреле 1073 года умер папа Александр, его преемнику лишь оставалось продолжать борьбу. Не могло идти и речи о том, что им станет кто-то кроме Гильдебранда. Архидиакон Гильдебранд уже в течение примерно двадцати лет, по сути, заправлял делами в курии, в то время как многие занимали высшее положение лишь по имени. Когда, согласно тщательно разработанному плану, толпа во время заупокойной службы по Александру внесла его в церковь Сан-Пьетро-инвинколи (Святого Петра в веригах) и там торжественно провозгласила его папой, это было вряд ли чем-то большим, нежели признанием существующего положения дел. Последовавшее затем избрание по каноническим правилам представляло собой чистую формальность. Его поспешно рукоположили — желательная процедура для папы, который на ранних этапах своей карьеры, судя по всему, ее не прошел, — и затем немедленно интронизировали в качестве верховного понтифика под именем Григория VII (1073-1085).
Если говорить о трех великих папах XI столетия — Льве IX, Григории VII и Урбане II (с которым мы еще не сталкивались), то Григорий был наименее привлекательным и наиболее примечательным из них. Если двое других принадлежали к числу аристократов, обладавших всем тем, что могло дать знатное происхождение и первоклассное образование, то он был безобразным, не располагавшим к себе сыном тосканского крестьянина, ломбардцем по происхождению, чей уровень познаний и общей культуры стоял много ниже, чем у ведущих деятелей церкви. Каждое слово и жест выдавали его низкое происхождение[104]. Лев и Урбан считали, что сан папы полагается им почти как нечто само собой разумеющееся, он же добился его только после долгой и упорной службы в курии (хотя и приобретая все большее влияние) и только благодаря своим огромным способностям и силе воли. Они были высокого роста и видной внешности; он — низенький и смуглый, с выступающим брюхом и голосом столь слабым, что его римские коллеги, даже делая скидку на непростой провинциальный выговор Гильдебранда, часто затруднялись понять, что он говорит. Он не обладал ни всеми признанной праведностью Льва, ни политическим инстинктом и дипломатическим тактом Урбана. Он не был ни ученым, ни теологом. И все же в его характере чувствовалось нечто настолько необоримое, что он почти всегда, автоматически и без особых усилий добивался безраздельного господства во всякой группе, в которой оказывался. Петр Дамиан не назвал бы его «святым сатаной», не будь к тому оснований.
Сила Григория заключалась прежде всего в исключительности его цели. Всю свою жизнь им владела всепоглощающая идея: переход всего христианского мира из-под власти двух императоров под власть римской церкви. Церковь могла бы возводить их на престол и низвергать; она также могла бы освобождать подданных от верности правителям. Однако точно так же, как церковь должна быть главной на земле, так же папа должен быть главным лицом в церкви. Он — судья для всех людей, ответственный лишь перед Богом; его слово не просто закон, но Божественный закон. Следовательно, неповиновение ему сродни смертному греху. Все это и многое другое излагалось в двадцати семи пунктах, известных как «Dictatus Papae» и опубликованных в 1075 году. Среди прочего в них утверждалось, что все папы по определению святые, унаследовавшие святость от святого Петpa, — теория эта, очевидно, весьма удивила старших современников Григория. Никогда прежде концепция церковной автократии не заходила так далеко; никогда прежде она не формулировалась в столь решительных выражениях. И этот экстремизм не мог не продемонстрировать свою крайнюю разрушительность. Столкнувшись со столь серьезными противниками, как Генрих IV и Роберт Гвискар, такими же решительными, как и он сам, но намного более гибкими, Григорий должен был понять, что те издержки, которые влек за собой его упорный отказ от компромисса, даже если он не затрагивал основополагающих принципов, могли привести лишь к поражению.
* * *
Однако все это пока оставалось в будущем. Генриху IV еще предстояло справляться со стоявшими перед ним трудностями. На Великопостном соборе, состоявшемся в феврале 1075 года, папа решительно осудил церковные постановления, совершенные мирянами, под страхом отлучения. Разъяренный Генрих, только что рукоположивший двух епископов на кафедры в Италии, для ровного счета добавил к ним еще и архиепископа Миланского, хотя первый из кандидатов был еще жив. Отказавшись явиться по вызову папы в Рим и отвечать за эти действия, он созвал общий собор всех германских епископов и 24 января 1076 года в Вормсе объявил Григория «лжемонахом» и официально низложил его с папского престола. Об этом решении ему пришлось горько пожалеть. Его отец Генрих III низложил трех пап, и сын решил, что может сделать то же самое. Однако ему пришлось пережить фиаско, чтобы понять, что папство теперь иное, нежели полстолетия назад, и что те трое злополучных понтификов были не ровня Гильдебранду.
Генрих долгое время горел желанием прибыть в Рим для проведения собственной императорской коронации, однако его ссора с несколькими папами из-за инвеституры помешала ему сделать это. После собора в Вормсе, однако, он увидел, что не может больше откладывать. Григорий отреагировал на свое низложение отнюдь не с той яростью, о которой уже ходили слухи в Германии, однако он вовсе не собирался мириться с этим. Поскольку решение собора невозможно было проигнорировать, то папу надлежало отстранить силой и назначить ему преемника. Требовалось провести маленькую успешную военную операцию, а пока шла бы подготовка к ней, принять меры для того, чтобы лишить папу его сторонников в Италии. К северу от Рима обстановка не благоприятствовала этому: грозная герцогиня Матильда Тосканская была преданной поборницей дела церкви, ее верность Григорию не вызывала сомнений. На юге же перспективы выглядели более обнадеживающими. В частности, норманнский герцог Апулии, казалось, не испытывает особых симпатий к папе. Он мог пренебречь своей феодальной присягой, если бы это оказалось более выгодным для него. И если бы герцога и его людей можно было убедить принять участие в комбинированном нападении на Рим, у Григория не осталось бы шансов.
Послы Генриха прибыли к Роберту Гвискару (вероятно, в Мельфи) в начале 1076 года и официально даровали ему императорскую инвеституру на все его владения. Не исключено, что они даже упомянули о возможности получения им королевской короны. Однако на Роберта это не произвело впечатления. Он и так уж пользовался полной свободой действий в своих владениях и потому не видел резона рисковать, давая Генриху повод для вмешательства в дела Южной Италии. Его ответ был твердым, хотя и немного ханжеским. Бог дал ему завоевать эти земли, они добыты им у греков и сарацин, за них пролито немало норманнской крови. За ту небольшую территорию, принадлежавшую империи, которой он владеет, Роберт готов быть вассалом императора, «всегда блюдя свой долг перед церковью» — оговорка, которая, как он прекрасно знал, сводила, с точки зрения Генриха, его верность на нет. Остальным же он будет владеть, как всегда и владел, по воле Всемогущего.
Тем временем папа Григорий действовал с обычной для него энергией. Во время проведенного им Великопостного собора в Риме в феврале 1076 года он отстранил всех непокорных епископов и объявил об отлучении от церкви самого короля Генриха. Это возымело в Германии эффект катаклизма. Ни один правящий монарх не подвергался отлучению со времен Феодосия Великого семью веками ранее, что поставило императора на колени, а теперь та же угроза нависла над самим Генрихом. Чисто религиозный аспект не беспокоил его — эту проблему можно было всегда решить с помощью своевременного покаяния, — однако политические последствия оказались весьма серьезными. В теории отлучение освобождало всех подданных короля от необходимости быть верным ему; напротив, они сами подвергались анафеме, если продолжали иметь с ним какие-либо дела или подчиняться ему. И если строго следовать этому, то власть Генриха должна была бы рухнуть, а сам он оказался бы не в состоянии дольше оставаться на троне. Неожиданно император обнаружил, что оказался в изоляции.
