Читаем без скачивания Комбатант - Александр Бушков

Глядя с хорошо разыгранным сочувствием, Бестужев сказал, стараясь, чтобы это прозвучало прямо-таки задушевно:

— Черт знает что… У вас во Франции то же самое, оказывается… — и со столь же грустным видом, точно так же уныло пожал плечами.

Судя по взгляду Ксавье — понимающему, печальному, загоревшемуся некоей надеждой, рыбка приманку проглотила…

— По-моему, нам стоит посидеть как-нибудь за стаканчиком в одном из ваших прекрасных кафе, — сказал Бестужев. — Мне кажется, нам есть о чем поговорить и найти темы, которые обоих интересуют…

— С радостью, господин майор!

— Пойдемте, — сказал Бестужев. — Это ведь нас поторапливают, слышите?

…Происходящее напоминало тяжелое, болезненное сновидение — холодный свет висевших гроздьями электрических фонарей, внезапные свистки паровозов, клубы пара из-под колес, утробное фырчанье локомотивов, топот множества ног, заливистые трели полицейских свистков, короткие, лающие команды. К составу, загнанному на самый дальний путь, трусцой бежали цепочки жандармов в кепи и пелеринах, с короткими карабинами — игольчатые лебелевские штыки были примкнуты, их острия порой зловеще посверкивали в свете прожекторов. Бок о бок с ними, врассыпную и кучками, топотали господа в штатском, о чьей профессии не приходилось долго гадать. В промежутках меж замедлявшими скорость вагонами Бестужев рассмотрел, что и по другую сторону поезда происходит та же деловая, хорошо организованная суета, оттуда тоже доносятся пронзительные свистки и тяжелый топот.

Мимо него на открытых платформах проплыло что-то диковинное — и он не сразу сообразил, что видит цирковые неуклюжие фургоны (возле одного из них стояли двое в котелках и, держась за высокие колеса, наклонившись, что-то кричали коллегам на перроне).

Не прошло и пары минут, как установился строгий порядок: жандармы с карабинами у ноги стояли безукоризненными шеренгами, а напротив вагонных дверей толпились господа в цивильном. Стукнула дверь, кто-то появился на площадке — и тут же с унтер-офицерской бесцеремонностью зычно заорали несколько голосов:

— Мадам и месье, всем оставаться в вагонах!

— На перрон не спускаться! Все остаются в вагонах!

— Никому не выходить! Полиция!

— Полное спокойствие, мадам и месье! Все остаются в вагонах!

Наметанным глазом военного человека Бестужев моментально определил, что жандармов поднято не менее роты — да вдобавок десятка три агентов в штатском. Республиканская Франция, ага, святилище для российских либералов, либерте, эгалите, фратерните… Подумать жутко, как российское «общественное мнение», «прогрессивная интеллигенция», газеты соответствующего толка костерили бы Бестужева и его сослуживцев, вздумай они в России проделать подобную штуку с мирным пассажирским поездом, сколько грязи было бы вылито, сколько страшных словес употреблено, в том числе и с думской трибуны. А французишкам как с гуся вода, захотели — и сделали…

Он вспомнил любопытную статистику, которой в России как-то не придавали ни особенного внимания, ни значения. На всю Россию насчитывалось десять тысяч жандармов — зато во Французской республике, оплоте либеральных вольностей, жандармов было аж тридцать шесть тысяч, при том что население Франции вчетверо меньше.

Господа в штатском один за другим взбирались по лесенкам, исчезали в тамбурах, покрикивая на пытавшихся выйти пассажиров, внутри слышалась перебранка, пресекавшаяся тем же бесцеремонным унтер-офицерским рявканьем, в голос поминали бригаду по розыску анархистов, переводя на русский, советовали не рыпаться и сидеть смирно…

…Месье Лябурб, директор и единственный владелец бродячего цирка, оказался невысоким человечком, «не лишенным приятной полноты», как писал классик, с лысой, словно бильярдный шар, головой и потешными усиками, напоминавшими приклеенные под носом два кусочка черной замши. Доставили его не агенты в штатском, а два высоченных жандарма с карабинами на плече (штыки были по-прежнему примкнуты), меж коими Лябурб смотрелся совершеннейшим недомерком. Бестужев оценил нюанс — ну конечно же, такой конвой был выбран умышленно, чтобы побыстрее ввести клиента в нужное психологическое состояние. Жандармы молча удалились, Лябурб остался стоять на пороге. Присутствующие, числом с полдюжины, смотрели на него хмуро и неодобрительно. Пауза затягивалась, под неприязненными взглядами Лябурб чувствовал себя все более неуютно, он переминался с ноги на ногу, не смея без позволения пройти в комнату, улыбался жалко, страдальчески, наконец решился, произнес тоном, который изо всех сил пытался сделать шутливым:

— Господа, это какая-то ошибка…

Ламорисьер направился к нему — медленно, со зловещей расстановочкой, надвигался, будто першерон на кролика. Не говоря ни слова, схватил коротышку за ворот, протащил через комнату буквально бросил на стул, навис над ним и, грозно сопя, пророкотал:

— Циркач… Значит, должен уметь всякие такие фокусы? Ну вот и прекрасно. Я тебя заколочу в натуральные каторжные кандалы, а ты, кудрявый, попробуешь от них освободиться… Как думаешь, у тебя получится? Я тебе задал вопрос, тварь бродячая!

Он ухватил Лябурба за ворот и тряхнул так, что у того громко лязгнули зубы. Двое агентов приблизились с разных сторон, на ходу снимая пиджаки и закатывая рукава рубашек — что ж, это производило впечатление…

— Господа! Господа! — жалобно воззвал Лябурб, вертя головой во все стороны. — Я ни в чем не виноват!

— Если не считать мелких пустячков, — сказал Ламорисьер. — Содействие анархистам, вылившееся в соучастие в убийстве агента моей бригады… Укрывательство, сообщничество… От гильотины, конечно, увильнешь, но каторгу я тебе обеспечу…

— Но я…

— Ты, конечно, ни в чем не виноват, мешок с салом, — сказал Ламорисьер. — Все вы ни в чем не виноваты… Как ты думаешь, я ходил в школу?

— Я…ээ…

— Я ходил в школу, — сообщил Ламорисьер. — Не скажу, что это была особенно уж аристократическая школа, но считать меня там научили неплохо. Давай посчитаем… Там, в пакгаузе, под охраной жандармов — восемнадцать человек. С тобой — девятнадцать. Меж тем, согласно документам, в Вене на поезд сели двадцать три человека, принадлежащие к твоему поганому балагану. Произведем несложные расчеты… Четыре! Четыре человека, которые загадочным образом куда-то улетучились… Что ты мне можешь сказать по этому поводу, поганец, прежде чем начнется карусель?

— Я…

— Отвечать четко, разборчиво, внятно, — произнес Ламорисьер грозно. — Понятно? Если я еще услышу баранье меканье, будет совсем плохо… Уяснил?

— Да, господин комиссар…

— Бригадир. Так куда делись еще четверо? Точнее говоря, откуда они вообще взялись в твоем дерьмовом заведении? Только не ври, будто они глотали шпаги по самую рукоятку и потешали почтенную публику в клоунских костюмах… Ну? Внятно, подробно, разборчиво!

— Это все Гравашоль, господин бригадир… Он меня заставил еще перед венскими гастролями… Он пришел и назвался… Я не решился сообщить властям — это ведь сам Гравашоль…

— Ну да. Ты просто не знал, что на свете существует еще сам Ламорисьер… Значит, он тебя припугнул — и ты потек? Жаба, медуза… Что ты сделал по его указке?

— Мне все равно нужен был механик… слесарь… в общем, человек, способный обеспечить уход за аттракционами, разный мелкий ремонт… Гравашоль велел взять Арну… Я и взял… Арну и в самом деле оказался толковым механиком, тут его не в чем упрекнуть… Ну вот… А потом уже Арну мне сказал, что я должен взять в цирк четырех человек, которые поедут с нами до Парижа… Документы у них были в полном порядке… Ну что мне оставалось делать? Ведь это же Гравашоль, господа… А потом, возле самого Парижа, началась эта неразбериха — взрыв, поезд остановился, они исчезли… Все четверо…

— Как четверо? А этот твой Арну?

— Он… Он никуда не исчезал, он поехал дальше, он и сейчас в пакгаузе… Я вам его покажу, как же иначе…

Ламорисьер повернулся к одному из своих, явно собираясь отдать распоряжение. Бестужев понял, что пора вмешаться. Он деликатно отвел бригадира в сторонку и вежливо поинтересовался:

— С вашего позволения, теперь я с ним немного поработаю? Этот Арну никуда из пакгауза не улетучится, если только умеет проходить сквозь стены, разве что…

— Конечно, господин майор, — сказал бригадир, пытаясь придать своей бульдожьей физиономии самое доброжелательное выражение. — Эта свинья в полном вашем распоряжении, не буду мешать…

И он с гримасой, которую наверняка считал деликатной улыбкой, отошел подальше, показывая всем своим видом, что не намерен подслушивать. Бестужев склонился над оцепеневшим от ужаса коротышкой (его лысина была покрыта многочисленными бисеринками пота), спросил негромко: