Дверь, ведущая в квартиру прямо, была распахнута настежь – заходи, как к себе домой. Ивельский остановился у первой, внешней двери и с хитринкой в глазах принялся наблюдать за Сифом, который, поколебавшись, шагнул внутрь.
– Уверены, что сюда? – старик зашёл следом.
Сиф кивнул, разглядывая вешалку, на которой висели чёрная ветровка и того же цвета джинсовый пиджак. Наверняка сюда.
В единственной комнате дверь на незастеклённый балкон также была распахнута, и солнце затопляло помещение, превращая пылинки, плавающие в воздухе, в золотые искры, отчего вся комната казалась полной блёсток, какие остаются в руках, когда потрогаешь позолоченную шишечку на рождественской ёлке.
Отгородившись от вошедших и всего прочего мира большим мольбертом, у балкона стоял человек, от которого видны были одни ноги в широких спортивных штанах – разумеется, чёрных – да макушка. На полу, в пятне солнечного света, валялась лимонно-жёлтая тряпка непонятной формы. Слышался шорох угля по бумаги: шорк-шорк, шух-шух-шух – и всё. Рисующий, казалось, вовсе не заметил гостей.
– Тиль? – неуверенно позвал Сиф, чувствуя, как ёкнуло где-то в районе живота: неужели он в гостях у Тиля?!
Шорох прервался, затем мольберт с грохотом обрушился, и глазам вошедших предстал сам художник.
Он был без рубашки, подставлял яркому солнцу голую спину да шею, над которой волосы всё так же небрежно были стянуты в хвостик. Завидев, кто это позвал его, Тиль порывисто перешагнул через поваленный мольберт – и обхватил-обнял мальчика, сгрёб в охапку:
– Сивый, нашёлся, наконец… – шепнул он радостно, отчего Сифу стало как-то жарко внутри, и, наклонившись, властно, с правом старшего брата чмокнул в лоб.
Сиф попытался вывернуться, но куда там! Несильные, казалось бы, руки художника держали крепко, не отпускали – и захотелось Сифу расслабиться, уткнуться в плечо вновь обретённому другу, ведь так спокойно было в этих объятьях! Его отрезвила не мысль даже, так, смутное воспоминание: много-много лет назад «родной полковник», который тогда ещё полковником не был, тоже прижимал к себе, но совсем не так. Тогда руки старались спрятать его от всех возможных опасностей, обхватывали, не держали – поддерживали. Тиль же обнимал так, словно ощущал свою полную власть: моё, мол, не тронь никто, мне принадлежит – и дать никому не дам!
– Пусти, – прошептал Сиф, попытался оттолкнуться, но Тиль лишь посмеялся, крепко ухватившись за запястья – откуда только сила взялась!
– Не вырвешься, Сив, не исчезнешь никуда больше.
– А что это нарисовано? – вытягивая шею, чтобы увидеть, мольберт, спросил Сиф, неловко попытавшись сменить тему.
– Рано пока знать тебе. Подожди чуток, – и с прежним смехом Тиль толкнул офицерика на диван, строго наказав: – Не шевелись, мне рисунок окончить надо. С натуры оно удобнее.
– Да-а, – задумчиво подал голос забытый Ивельский. – Значит, к тебе всё-таки сдарий фельдфебель пожаловал.
– Ко мне, Стефан Сергич, – отозвался Тиль, довольный донельзя, словно кот, выклянчивший недавно себе вкусный кусочек и теперь сыто и благодушно мурлычущий. – К кому ж ещё!
– Дверь только к себе изредка закрывай, – строго пожурил старик, тоже не сдержавший улыбки. – Мало ли, что случится.
– Ах, с вами в соседней квартире мне спокойно, как за десятком таких дверей! – сказать, что Тиль льстит, не поворачивался язык, уж слишком умильное выражение лица у молодого человека было. Даже старик перестал ворчать, вздохнул, бросив странный взгляд на сидящего Сифа и вышел, прикрыв за собой в квартиру дверь.
– До свиданья! – вдогонку крикнул было мальчик, но Тиль недовольно к нему подскочил:
– Я же просил: не шевелись!
– И долго мне так сидеть? – поинтересовался Сиф, глядя, как Тиль снова ставит на ножки мольберт.
– Совсем чуть-чуть, – отмахнулся художник, поднимая с пола уголь, и жалобно объяснил: – Мне только набросать пару черт – и всё!
И действительно, не успел Сиф разозлиться со скуки, как мольберт был аккуратно отставлен в сторону, и Тиль, отложив уголёк в сторону, поднял с пола замеченную Сифом ещё вначале лимонно-жёлтую тряпку, оказавшуюся длинной яркой футболкой. Скомкал её в руках, да так и не натянул – не до неё было Тилю, жарившемуся только что на солнце.
– Всё, – объявил он весело. – Хватит. Потом докончу.
Сиф неуверенно поднялся с дивана и потянулся: всё-таки, сидеть неподвижно, пусть и недолго, тяжело. Тиль лишь фыркнул смехом и сел рядом, потянув Сифа за плечо, чтобы откинулся на спинку дивана:
– А ты не больно-то и вырос. Сколько тебе уже?
– Пятнадцать, – помрачнел юный фельдфебель, касаясь одной из самых болезненных своих тем. Поэтому и выпалил резко: – Сам знаю, что года на три меньше дашь!
– Ну, три-не три, но год-полтора – точно. Не обижайся! – и, завладев правой рукой мальчика, Тиль принялся играть с пальцами, забавляясь происходящим, как ребёнок.
– Отпусти! – Сиф сердито выдернул руку. – Просил же беспокойные руки держать в карманах!
– Ты про лицо говорил тогда… – принялся оправдываться Тиль. – Что, руку тоже трогать нельзя?
– Я не люблю, когда меня начинают трогать и теребить, как настенный ковёр с бахромой!
– Ишь ты как, – надулся Тиль, отворачиваясь. – Стараешься тут, рисуешь до боли знакомую рожу…
Бормотание становилось всё неразборчивее, под конец Тиль уже чуть слышно бубнил себе что-то под нос, но понять нельзя было ни слова. Сиф подрастерял свою сердитость и неуверенно, словно готовую взорваться мину, тронул отвернувшегося художника за плечо. Взрыва не последовало, но это Сифу тоже не понравилось: похоже, Тиль совсем разобиделся.
– Эй, ну ты что! – испугался Сиф. – Я же не нарочно, я же не знал, что тебя это так заденет. Ну Ти-иль… – он принялся его тормошить, под конец нашёл руку художника – узенькую ладонь, загорелую только с внешней стороны – и, затаив дыхание, вложил-всунул в неё свою, с трудом сплёл пальцы… И ладонь Тиля с неожиданной силой сжалась, так что Сиф даже охнул.
– Сив, не пропадай никогда! Без тебя плохо, – зашептал Тиль, даже не поворачивая головы.
– Не пропадаю, – растерянно пробормотал мальчик. Ему захотелось потрогать лоб Тиля, показалось, что у того жар. Уж больно горячо он говорил, словно забывшись в бреду.
– Смотри! – Тиль вскочил, едва успев разжать руку, иначе бы дёрнул Сифа вперёд, и, подбежав к стеллажу у стены, схватил какую-то папку. Всё так же рывком, стремительно вернулся, оттянул резинки назад, раскрыл папку и высыпал содержимое – листы бумаги – прямо на диван. Это были наброски углём, на светло-бежевой бумаге. Лица, взгляды… И со многих листов на Сифа глядело его собственное лицо – только злое и совсем детское.
