— Положение довольно типическое, — согласился с мистером Фламмери Цератод, тщательно рассмотрев в бинокль обе группы, изо всех сил бежавшие к горевшей деревне. — Человек человеку — волк. Всюду одно и то же… Люди бегут воспользоваться бедой своих соседей! Так было, так будет, пока существует человечество.
У Егорычева было что возразить обоим джентльменам, но он решил промолчать.
— Давайте сюда бинокль! — все тем же жарким шепотом проговорил Фламмери, буквально вырывая его из рук Цератода. Он испытывал азарт и восторг, которые до того переживал только однажды, в Мексику, во время боя быков, наблюдая, тоже в безопасности, как отчаявшееся и полное предсмертной ярости животное подняло на рога незадачливого тореадора и тут же упало, насмерть пораженное подоспевшим пикадором. — Они уже приближаются!.. Сейчас начнется бой дикарей!.. О, киношники дали бы сто тысяч долларов за такие первоклассные кадры!
Но вопреки столь уверенным предсказаниям мистера Фламмери никакого боя не произошло. Вбежав в горящую деревню почти одновременно с северной и южной ее окраин, островитяне исчезли из поля наблюдения.
— Бой у горящих хижин! — с чувством произнес Фламмери. — Дикари, пронзенные копьями и разбивающие друг дружке черепа!.. Джентльмены, я отдал бы две недели своей жизни, чтобы полюбоваться таким аттракционом! А вы? — обратился он к Егорычеву, который за все время пожара не проронил ни слова. — Неужели вам не хотелось бы хоть на несколько минут очутиться в этой деревне?
— Очень! — сказал Егорычев. — Кстати, почему это вы уверены, что те, с топорами, побежали грабить горящую деревню, а не помогать тушить пожар?
— Вы не знаете дикарей, сэр, — осклабился мистер Фламмери.
— А мне кажется, что вы не знаете людей, — холодно возразил Егорычев.
Трудно было найти более подходящий момент для того, чтобы доказать островитянам свое доброе отношение, чем именно сейчас. Для этого нужно было бы только принять участие в тушении пожара. Но деликатное положение «мужик, волк, коза и капуста» все еще не было разрешено, и ни Егорычеву, ни Смиту ни в коем случае нельзя было еще отлучаться с площадки. Впрочем, через несколько минут Егорычев получил возможность убедиться, что он не успел бы добежать и до подножия перемычки, как пожар пошел на убыль. Сначала исчезли бледные языки пламени, потом взметнулось над пальмами несколько густых шапок дыма (это, очевидно, обрушились горевшие хижины), и, медленно растаяв на фоне белого, раскаленного полуденным солнцем неба, они превратились немного погодя в тоненькие струйки дыма. Минут через десять ничего, кроме обуглившихся крон нескольких пальм, не говорило о несчастье, поразившем деревню. А еще через четверть часа на южной ее окраине показались кучки усталых людей, медленно направлявшихся в сторону горной деревушки. Пройдя примерно полпути, они останавливались, делились на две группки, из которых одна, большая, продолжала свой путь в горы, а другая, состоявшая, очевидно, из провожающих, спешила обратно к пожарищу, где погорельцев ждали неотложные дела.
Егорычев насмешливо глянул на Фламмери и Цератода. Цератод хладнокровно протирал толстые стекла своих очков, предоставляя мистеру Фламмери исключительное право на предстоящий обмен мнениями.
— Итак, — не удержался Егорычев, — я не знаю дикарей?
— Мне остается только вознести славу всевышнему! — набожно ответил капитан санитарной службы и возвел к побелевшим небесам маленькие злые глазки цвета очень жидкого какао с молоком.
XI
Вот что произошло в деревне незадолго до того, как вышедшая из нее торжественная процессия повернула обратно при столь драматических обстоятельствах.
Старуха Китти убаюкивала в душном полумраке хижины раскапризничавшегося годовалого внучонка. Его разбудил грохот барабанов и звон деревянных колоколов. Однако по мере того, как праздничная процессия удалялась от деревни, мальчик постепенно успокаивался и вскоре бесспорно заснул бы крепким сном вполне здорового ребенка. Поэтому старуха в предвкушении близкого отдыха была настроена в высшей степени благодушно.
Она устало раскачивала тяжелую, украшенную замысловатой резьбой люльку, в которой проводило первый год своей жизни вот уже пятое поколение ее семейства. Люлька была подвешена к высокому коньку крыши. Старуха вполголоса напевала нежную, древнюю колыбельную песню, ровно ничем не отличаясь в этом отношении от всех матерей и бабок всех времен, всех стран и всех народов.
По мере того как мальчик засыпал, и песня становилась все медленней и тише. Наконец наступил долгожданный миг, когда даже самая ласковая и тихая песня могла только ненароком разбудить ребенка. Старуха перестала петь и удовлетворенно прислушалась к его ровному и мерному дыханию.
И вот как раз в это самое время ее острый слух человека, прожившего всю свою жизнь в тесном общении с природой, вдруг уловил слабый хруст чьих-то осторожных шагов. Сразу вслед за этим старуха, сторожко застывшая над люлькой, заключила по внезапно наступившей почти полной темноте, что кто-то, тихо сопя от напряжения, пробирается в хижину через высокий порог входного отверстия, служившего одновременно и дверью, и окном, а в холодные ночи и дымоходной трубой.
Китти правильно учла, что глазам неизвестного гостя потребуется еще некоторое время, чтобы после дневного света освоиться с темнотой, дарившей в хижине. Она осторожно повернулась лицом к вошедшему и убедилась в самых худших своих опасениях. От двери, балансируя обеими руками, чтобы не оступиться впотьмах, и высоко поднимая длинные ноги во франтовских сапогах, направлялся в глубину хижины тот самый злой и наглый белый, который уже не раз приходил сверху, из Священной пещеры, за провизией. В правой его руке старуха Браун различила автомат. Она знала, что это то же самое, что и легендарные мушкеты легендарного белого Джошуа, о которых самые удивительные истории передавались на острове из рода в род вот уже сотни лет, но что это еще страшнее, чем те мушкеты, ибо оно не только извергает огонь и смерть, но и делает это с гораздо большей быстротой и щедростью. Старуха собственными глазами видела, как на другой день после появления первых белых на острове (они вышли из чрева огромной черной рыбы, которая к вечеру ушла под воду и больше уже не появлялась) один белый, с красным лицом и белыми волосами, уложил из этого мушкета двух жителей деревни, которые не хотели нести наверх, к Священной пещере, продукты, обмененные у островитян. Старуха Браун вместе со всеми остальными обитателями деревни потом тщательно рассматривала убитых и не увидела на них никаких следов, хоть сколько-нибудь напоминавших обычную смертельную рану, нанесенную копьем или каменным топором. Только по нескольку маленьких дырочек в груди каждого из них. Это было удивительно и еще более страшно.
