вредите советской власти?
— Я создаю искусство. Если это вредит власти — значит, с властью что-то не так.
Слова сорвались сами собой. Гоги понял, что подписал себе приговор. Но отступать было поздно.
Карпов записал фразу, улыбнулся холодно.
— Спасибо за откровенность, Гогенцоллер. Теперь всё ясно.
Гоги вывели из кабинета. Он знал — следующий раз его увезут не на допрос, а уже куда-нибудь навсегда. Время вышло.
Но он не сломался. Остался самим собой до конца.
Утром девятого дня чёрный «ЗИС» подъехал к барачному посёлку раньше обычного. Было только шесть утра, когда резкий стук разбудил Гоги. Он понял — сегодня всё решится.
— Одевайтесь, — сказал майор Карпов коротко. — Быстро.
Лицо у него было каменным. Никаких попыток убеждения, никаких разговоров. Только приказы и холодная решимость.
Гоги оделся в тот же костюм, что носил на допросы. Поправил галстук, причесался. Если умирать, то с достоинством. Как подобает человеку, а не побитой собаке.
В коридоре мелькнуло лицо Нины — испуганное, заплаканное. Она протянула руку, но оперативник оттолкнул её в сторону.
— Гоша! — крикнула она. — Я не верю! Ты не мог!
Он обернулся, кивнул ей. Больше ничего сказать не мог — горло сжалось от комка. Последнее человеческое лицо, которое он видел на свободе.
Машина ехала не по привычному маршруту к Лубянке, а в другую сторону. За город, к лесу. Гоги знал эти места — здесь расстреливали врагов народа. Тысячи людей нашли здесь свой конец в безымянных ямах.
— Майор, — сказал он тихо, — можно последнюю просьбу?
— Какую?
— Дай закурить в последний раз.
Карпов молча протянул папиросу, прикурил спичкой. Гоги затянулся глубоко, смакуя горький табачный дым. Простое удовольствие, которое больше никогда не повторится.
Лес встретил их утренней тишиной. Птицы пели в ветвях, роса блестела на траве. Красивое место для смерти — если смерть вообще может быть красивой.
Машина остановилась у поляны. Здесь уже ждали — группа людей в военной форме, прокурор с папками, фотограф с аппаратом. Всё было организовано по инструкции.
— Выходите, — приказал Карпов.
Гоги вышел из машины, огляделся. Поляна была небольшой, окружённой соснами. У дальнего края виднелась свежевырытая яма — неглубокая, но достаточная для одного человека.
К нему подошёл прокурор — худой мужчина в очках, с папкой в руках.
— Гогенцоллер Георгий Валерьевич?
— Я.
— Приговор Военного трибунала Московского округа. — Прокурор развернул бумагу, начал читать монотонным голосом. — За антисоветскую агитацию, пропаганду буржуазного декаданса, космополитическую деятельность и подрыв основ социалистического реализма приговариваете к расстрелу с конфискацией имущества.
Слова звучали как в тумане. Гоги слушал и думал о странности момента. Утро было прекрасным, природа просыпалась к новому дню, а его жизнь подходила к концу из-за нескольких картин.
— Последнее слово, — сказал прокурор.
Гоги подумал. Что сказать? Проклясть систему? Покаяться? Попросить пощады?
— Искусство бессмертно, — сказал он просто. — Оно переживёт всех нас.
— Записать, — приказал прокурор секретарю.
Его подвели к краю ямы. Военные заняли позицию в десяти шагах, взвели затворы винтовок. Звук металла о металл показался оглушительным в утренней тишине.
Гоги закрыл глаза, попытался вспомнить что-то хорошее. Утренние прогулки, чай с соседями, Нину с букетом фиалок. Простые радости жизни, которые делали её стоящей.
— На изготовку! — скомандовал офицер.
Лязг затворов. Гоги почувствовал, как несколько стволов нацелилось ему в спину. Ещё мгновение, и всё закончится.
— Прицелиться!
Он думал о картинах, которые остались незаконченными. О мирах, которые не успел создать. О красоте, которая умрёт вместе с ним.
— Пл…
— Стой! — раздался резкий голос с кавказским акцентом.
Офицер замер с поднятой рукой. Солдаты остались в позиции прицеливания, но не выстрелили. По поляне к группе шёл невысокий человек в тёмном костюме.
Гоги обернулся и узнал его. Тот самый, кто интересовался его картиной месяц назад.
— Товарищ… — Прокурор вытянулся по стойке смирно. — Что-то случилось?
— Передумал, — сказал Берия просто, поправляя пенсне. — Этот художник мне нужен живым.
Он подошёл к Гоги, внимательно посмотрел в глаза.
— Товарищ Ван Гог, — сказал он, и в голосе слышались мягкие мингрельские интонации, — а детские сказки вы умеете иллюстрировать?
Вопрос был настолько неожиданным, что Гоги не сразу понял, что его спрашивают.
— Что? — переспросил он.
— Детские книжки. Сказки. Умеете рисовать картинки для детей?
— Умею… наверное.
— Отлично. — он повернулся к прокурору. — Приговор отменяется. Этот человек будет работать на специальном задании, под моим личным присмотром.
— Но товарищ… — попытался возразить прокурор. — Суд уже вынес решение…
— А я его отменяю. — Голос арктически стал холодным. — У вас есть возражения?
— Никак нет, товарищ…
— Прекрасно. — он снова посмотрел на Гоги. — Дочка просила папу найти хорошего художника для её любимых сказок. Сказала — хочу красивые картинки, не как в магазинных книжках.
Гоги стоял и не верил происходящему. Минуту назад он прощался с жизнью, а теперь самый страшный человек в стране предлагает ему рисовать детские книжки.
— Света большая умница, — продолжал любитель живописи. — Хорошо разбирается в искусстве. Она случайно увидела репродукцию вашей работы — той, что про сказочный город. Сказала: «Папа, хочу, чтобы этот дядя нарисовал мне книжку».
— Я… я не знаю, что сказать.
— Скажите «да». — он улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Работа интересная, условия хорошие. Живой художник всегда лучше мёртвого.
Намёк был понятен. Это не предложение — это приказ.
— Да. Согласен.
— Вот и отлично. — равнодушно повернулся к окружающим. — Всем разойтись. Художника отвезти домой. И никому ни слова о происшедшем.
— Слушаюсь, товарищ… — сказал майор Карпов.
Солдаты опустили винтовки. Прокурор убрал бумаги в папку. Фотограф спрятал аппарат. Расстрел не состоялся — значит, никто его не видел.
Он подошёл к Гоги вплотную, заговорил тихо:
— Запомните, Гогенцоллер. Вы получили второй шанс благодаря дочери. Не разочаруйте её. И меня тоже.
— Понял.
— Хорошо. Завтра к вам придут за эскизами. Сказка называется «Двенадцать месяцев». Знаете такую?
— Знаю.
— Тогда работайте. И помните — детские глаза видят больше взрослых.
Всё так же равнодушно сел в свою машину и уехал. За ним потянулись остальные. Поляна опустела, только птицы пели в ветвях, как ни в чём не бывало.
Гоги остался стоять у края ямы, ещё не веря в спасение. Жизнь
