его душу.
Мои глаза все еще бегают по комнате, впитывая все это, когда я закрываю за собой дверь.
Если бы боль в моей голове не была такой сильной, я была бы убеждена, что это был сон.
Поднимая белую рубашку, в которую меня одел Тео, я не могу не заметить, что я единственная светлая вещь в комнате, когда я опускаю свою задницу в первый черный унитаз, на котором я когда-либо сидела в своей жизни.
Я нахожу новую зубную щетку, лежащую на краю раковины, а рядом с ней немного зубной пасты.
Это единственная вещь, которая не спрятана за шкафом, поэтому я могу только предположить, что он оставил ее для меня.
Нахмурив брови, я хватаю их обоих и приступаю к освежению рта.
Когда мерзкий привкус во рту исчезает, кажется, что боли, которые терзают мое тело, усиливаются с каждой секундой, пока я стою там.
Что, черт возьми, произошло прошлой ночью?
У меня было достаточно жестокого похмелья в свое время, чтобы знать, что это выше среднего.
Кладя зубную щетку обратно, я кладу ладони на край прилавка и разминаю ноющую шею.
Мне не должно быть так больно, особенно после безумной кровати, в которой он позволил мне спать.
Мои глаза находят душ, и они расширяются при виде всех струй.
О, черт возьми, да.
Я сбрасываю рубашку Тео и оставляю ее в беспорядке валяться на полу, улыбаясь, как непослушный маленький ребенок, потому что беспорядок чертовски разозлит его. Не имеет значения, что он этого не увидит. Это заставляет мою грудь вздыматься от непокорности.
На то, чтобы принять душ, уходит больше времени, чем хотелось бы, но я быстро обнаруживаю, что оно того стоило, когда вода бьет со всех сторон.
Входя в него, я громко стону, когда струи немедленно начинают массировать мои воспаленные мышцы.
Хорошо, это рай.
Я закрываю глаза, откидываю голову назад и просто наслаждаюсь неожиданным угощением.
Я ничего не слышу из-за рева воды, но это не значит, что я не чувствую точный момент, когда он толкает дверь и заходит внутрь.
Сильная дрожь пробегает по моей спине, и будь я проклята, если мои соски не напрягаются, а бедра не сжимаются.
Само его присутствие не должно влиять на меня так сильно, как это происходит, особенно когда я практически полумертвая от того, что я неосознанно приняла прошлой ночью, потому что это единственное объяснение того, что я чувствую в целом.
Это не просто водка.
Это заставляет меня задуматься, что случилось с тем парнем — Беном. Если он подсыпал мне в напиток, я могу только предположить, что он уже стал пищей для червей.
После того, как он отреагировал на Тео прошлой ночью, я бы не подумала, что он был бы в таком отчаянии, чтобы выкинуть подобный трюк, но опять же, я понятия не имею, кто он на самом деле. Он мог играть со мной с того момента, как подошел, и в моей потребности наказать Тео и забыть о своей реальности я была как замазка в его руках.
Иисус.
Во всем этом была моя вина.
Я знала, что идти прошлой ночью было плохой идеей. Мне следовало просто остаться дома и продолжить свою вечеринку жалости на одного.
Когда он не двигается и ничего не говорит в течение чертовски долгого времени, мое любопытство берет надо мной верх, и я опускаю голову и с трудом открываю глаза.
Он стоит прямо в дверном проеме, глубоко засунув руки в карманы брюк, его рубашка все еще расстегнута, а на лице жесткое, измученное выражение.
Его веки тяжелеют, когда он наблюдает за мной. Его челюсть подергивается, а на виске пульсирует мышца.
Он сдерживает себя, это очевидно.
Я просто думаю от чего, вот в чем вопрос. Трахнуть меня или убить.
Можешь называть меня чертовски извращенной, но я действительно хочу знать, в какую сторону он склоняется.
Одна сторона моих губ изгибается в ухмылке.
— Либо присоединяйся ко мне, либо отваливай. Смотреть на это просто жутко.
Мой голос ровный, полностью противоречащий тому, что я на самом деле чувствую, предъявляя ему такой ультиматум.
Я знаю, что он выберет последнее, и я также осознаю, что это делает меня мазохисткой, самонаказывающей себя. Но я ничего не могу с собой поделать. И кто знает, может быть, то, что я увижу, как он уходит от меня после такого откровенного предложения, поможет разорвать все это долбаное дерьмо, что есть между нами.
Он колеблется, линия между его бровями углубляется, прежде чем его глаза совершают еще одну неторопливую прогулку по моему телу.
Мою кожу покалывает, как будто он действительно прикасается ко мне, а мой клитор жаждет немного внимания.
Но как только я думаю, что он мог бы принять мое предложение, или я могла бы повысить ставки, начав с себя, он разворачивается на каблуках и выходит из комнаты.
Разочарование захлестывает меня, и я приваливаюсь спиной к холодной, покрытой мрамором стене позади себя, когда весь воздух вырывается из моих легких.
Я знала, что это должно было случиться. Это действительно не должно быть так больно.
Поднимая руки к волосам, я провожу пальцами по мокрым прядям и оглядываюсь в поисках шампуня.
Как и во всей остальной комнате, здесь ничего не выставлено напоказ.
— Странный гребаный придурок, — бормочу я себе под нос, пытаясь отжать воду и выключить душ.
Мне придется выпить еще, когда я вернусь домой.
Моя рука только касается ручки душа, когда тепло тела обжигает обнаженную кожу моей спины.
Я все еще ошеломлена тем, что он вернулся. Я настолько ошеломлена, что даже не думаю сопротивляться, когда его пальцы обхватывают мои запястья и заводят их оба за спину.
Я очень быстро прихожу в себя, когда он начинает оборачивать что-то вокруг них, крепко связывая их вместе.
— Что ты делаешь? — Это должно было прозвучать резко, но, черт возьми, мой голос звучит нуждающимся и отчаянным.
Мрачный смех срывается с его губ, когда его горящие пальцы сжимают мой затылок, прижимая меня к холодной стене. Мои соски напрягаются, когда ручка душа впивается мне в живот.
— Не заставляй меня, блядь, сожалеть об этом, Мегера, — стонет он, прежде чем пальцы его другой руки скользят вниз по моему позвоночнику.
— О Боже, — стону я, не в силах сдержаться.
Прошло так много времени с тех пор, как кто-то прикасался ко мне вот так, что я уже на грани того, чтобы воспламениться от одного только предвкушения.
— Ты хочешь этого? — выдыхает он, его
