— Боже мой, почему он так сказал? — воскликнул Гарри.
— Возможно, он завидует тому, что вы так быстро преуспели, — ответил Эскот. — Многие торговцы узнают себя в вас. Двери Совета или Собрания недолго будут оставаться закрытыми перед вами.
Лили положила руку на плечо мужа и спросила:
— Что сказали на это Муир и Глэсби?
— Ничего, — сказал Эскот. — Ливингстон просто высказал свою точку зрения.
Наступило молчание, чреватое последствиями.
Маленький Чарльз воспользовался тишиной. Он подошел к Эскоту и спросил:
— Если вы будете ремонтировать «Раппаханнок», вы сможете проникнуть внутрь и разведать все его тайны?
Эскот улыбнулся:
— Сомневаюсь, мой маленький Чи. Этот корабль представляет собой самую оберегаемую тайну нашего времени. Среди членов его экипажа не найдется ни одного человека, который мог бы утверждать, что знает о корабле все.
— И именно поэтому перед ним не могут устоять пираты? — выдохнул мальчик с горящими глазами.
— Думаю, именно поэтому.
На следующее утро Гарри вновь пошел на набережную в надежде убедить Бата Глэсби не обращать внимания на инсинуации Роберта Ливингстона.
Едва Гарри представился, как агент Фактории воскликнул:
— Бэтман, вы пришли вовремя! Вот ваши бумаги. Они не заинтересовали господ Муиров.
Гарри заметил, что бантик, завязанный Лили, был не тронут.
— Вероятно, вы ошибаетесь, — начал Гарри. — Посмотрите сами. Мои бумаги никто не читал…
— Это указание дал Августус Муир, — прервал его Глэсби.
— Простите, но я настаиваю, — продолжал Бэтман. — Неужели слова, которые вчера произнес мсье Ливингстон…
Бат Глэсби вновь прервал Гарри:
— Наша Фактория не собирается вмешиваться в местные распри! Мы ищем надежных, эффективных, экономных партнеров, с которыми можно работать в течение долгих лет. Отвечаете ли вы этим требованиям? По словам некоторых, похоже, что нет.
Гарри почувствовал, как у него из-под ног уходит почва, но ссора с Глэсби могла лишь ухудшить его положение.
Гарри бросился в мэрию, где заседал Большой совет юрода. Когда члены Совета стали выходить из высокого здания на Броад-стрит, он загородил дорогу Роберту Ливингстону.
Ливингстону было пятьдесят четыре года. Это был высокий мужчина, который носил длинный напудренный парик и пальто из коричневой тафты. Он родился в Шотландии, но в девять лет вместе с семьей, отказавшейся подчиниться требованиям англичан относительно религиозных воззрений, отправился в изгнание, в Роттердам. Там Ливингстон научился бегло говорить по-голландски, что сослужило ему добрую службу, когда в двадцать лет он приехал в молодую провинцию Нью-Йорк. Теперь он был одним из выдающихся деятелей Нью-Йорка и возглавлял секретариат по делам индейцев, который регулировал торговлю шкурами и мехами.
— Я сказал то, что надо было сказать, — ответил Ливингстон на упреки Бэтмана. — Вы можете мне возразить? Разве вы не католик?
— Я католик, но я никогда не хвастался этим. И никто, вплоть до сегодняшнего дня, не ставил мне это в вину.
Ливингстон улыбнулся:
— Я навел о вас справки, Бэтман. Точно так же непременно поступил бы и Августус Муир, если бы ему пришлось иметь дело с таким человеком, как вы. По сути я оказал вам услугу. Что он сказал бы, этот славный Муир, если бы узнал не только то, что вы почитатель папистов, но и то, что ваша мать была ни больше ни меньше как дублинской шлюхой?
Ливингстон четко выговаривал каждое слово своего откровения.
Гарри весь похолодел. На Броад-стрит стояли несколько членов Совета и прислушивались к их разговору.
Ливингстон подошел ближе и вполголоса сказал:
— Наконец нашлось объяснение вашей заботе о проститутках города. Вот вам мой совет: забудьте о Муирах. Бэтман, оставайтесь на своем месте! Похоже, у вас есть планы относительно земель около Олбани? Собираетесь расширить территорию вашего склада? Знаете ли, я тоже имею виды на эти земли. И я вас об этом предупредил.
Ливингстон собрался уходить, но Гарри бросил ему вслед:
— Ваши запугивания вызывают у меня смех! И не надейтесь, что я все это так оставлю!
Ливингстон бесстрашно обернулся:
— Это угроза, Бэтман?
Ливингстон пристально смотрел на Гарри.
— Вы это скоро узнаете!
— Почему ты так дерзко разговаривал? — заволновалась Лили, выслушав мужа после возвращения домой. — Кто присутствовал при вашем разговоре? Макколей, Бикман, Деланси? Господи, в Нью-Йорке никто не выступал открыто против Роберта Ливингстона!
— Я не бросал слова на ветер! Я отниму у него земли Олбани. И не остановлюсь на этом! Я сумею защитить себя!
На следующей неделе торговцы Нью-Йорка, выбранные Факторией, выстроились в очередь около «Раппаханнока». Выходя на набережную после встречи с Августусом Муиром, они тут же наперебой принимались взахлеб рассказывать о великолепном убранстве его апартаментов. Полностью обитые лакированными маркетри, апартаменты были обставлены мебелью из экзотических пород дерева. В них имелся каменный камин, а потолки были необыкновенной высоты. Нельзя было даже подумать, что находишься на корабле! Да и запахи были не такими, как на обычных кораблях с высокой осадкой. Оберегая свое обоняние, Августус Муир приказывал промывать водостоки «Раппаханнока» уксусом! Для борьбы с морской болезнью и успокоения нервов на помосте, возведенном в спальне Муира, за красным шелковым занавесом играл струнный квартет.
У Гарри Бэтмана оставался единственный способ стать участником соревнования: встретиться с самим Августусом Муиром. Он надеялся на помощь офицеров «Раппаханнока», сошедших на берег, иными словами, на моряков, у которых была возможность замолвить о нем слово перед крупнейшим лондонским торговцем.
У него дома собрались торговцы такого же ранга, что и он. Гарри пришлось объясняться по поводу разоблачения, сделанного Ливингстоном.
Гарри почти никогда не говорил о «ней», разве только в приступах ярости, которые охватывали его, едва он вспоминал об этой женщине. Теперь «она» — это была никто. В кругу семьи, друзей, при отправлении культа эта родственница утратила свою сущность. Он отказывался отвечать на вопросы, ворчал, пожимал плечами, чаще всего раздраженно, а потом долго молчал. Для Гарри больше не существовало ее облика, лица и даже имени. Когда некий ирландец, который жил в Новом Харлеме, приехал в Нью-Йорк и в разговоре, вспомнив о его матери, упомянул ее прозвище, некогда широко известное — «Прекрасные телеса», Гарри почувствовал боль в груди. Ему были ненавистны даже ее клички.
