Читаем без скачивания Анахрон. Книга первая - Елена Хаецкая

— Диимедраулс? — переспросила девка.

— Точно! — обрадовался Сигизмунд. — Диимедраулс. Внутривенно.

Девка скосила беловатые глаза на тельняшку.

— Умсьюки?

— Нет, — убежденно проговорил Сигизмунд, — это, мать, не умсьюки, а тельняшка.

— Нии, — стояла на своем юродивая, — иксьяук. — Она вскинула глаза на Сигизмунда и добавила раздельно: — Сьюки.

— Ну ты это, мать, брось, — рассердился Сигизмунд. — Никаких сук.

И посмотрел почему-то на кобеля. Кобель тотчас же застучал хвостом по полу. Ну точно — напакостил где-то.

— В общем, мать, — продолжил Сигизмунд, обращаясь к юродивой. Для убедительности пальцем в нее потыкал. — Давай договоримся. Сьюки — нии. Иксьяук — нии. А то мне всякий раз за тебя стоху платить. И вообще вся эта твоя Охта мне во где сидит.

И провел ребром ладони по горлу. Во где! Поняла?

Девка пристально посмотрела на него.

— Зуохтис? — спросила она.

— Да, — сказал он твердо. — И иксьюки.

Девка несколько мгновений смотрела на него, силясь понять. Потом закрыла глаза и мотнула головой на подушке. Отвернулась. Спать наладилась. Болеет она сильно все-таки.

Песьи грехи обнаружились у входной двери, неискусно спрятанные. Сигизмунд поругал пса, но больше для порядку.

Суббота, однако. Да, пора белье кипятить. Субботнее утро генерального директора. Что же вы, Сигизмунд Борисович, традициями манкируете? Нехорошо-с.

Часа три кряду Сигизмунд сосредоточенно ревел стиральной машиной. Закрыв дверь в «девкину» комнату и в ванную, чтобы не пугать юродивую рыком навороченного бошевского агрегата. Кобель стиральную машину не одобрял. Поджал хвост и скрылся где-то.

Девка, видать, спала.

Закончил стирку. Развесил в ванной и на кухне паруса. Стало как при грудном Ярополке. Грудным Ярополк пребывал два года. Потом перестал.

Позвонил рыжий тевтонец. Только что пришел со смены домой. Рыжий справлялся, как больная.

— Дышит, — сказал Сигизмунд.

— Это хорошо, — обрадовался рыжий. По-настоящему обрадовался. — Амидопирин ей давай. По полтаблетки после еды. Если что — звони в любое время. Не стесняйся.

Заботливость рыжего порадовала Сигизмунда. По-видимому, ста пятидесяти тысяч хватило, чтобы оплатить дальнейшее докторское бескорыстие на несколько месяцев вперед.

Подумав, Сигизмунд позвонил Наталье. Все равно ведь не отвяжется. Будет названивать.

— Что надо? — нелюбезно осведомился Сигизмунд.

Наталья понесла на него длинно и многообразно. Надо ей было денег.

— Нет сейчас денег, — соврал Сигизмунд. — Будут — позвоню.

— Врешь, — безапелляционно произнесла Наталья.

Сигизмунду вдруг все надоело.

— Ну, вру, — согласился он. И положил трубку.

Заглянул к девке — проведать. Спала. Сопела в две дырки.

Взял на поводок оскандалившегося кобеля. Так уж и быть. Кобель обрадовался, провел обычный ритуал. Сперва как бы «не поверил» счастью. Глядел изумленно. Потом разом уверовал и запрыгал. Стал везде соваться мордой. Опрокидывал ботинки, норовил втиснуться между Сигизмундом и входной дверью, а потом тотчас вернуться.

На улице пес мгновенно завелся к жэковскому сантехнику. Тот уже с утра был тепленький. Стоял, покачиваясь, и, как жену чужую, обнимал водосточную трубу.

У Сигизмунда при виде этой древней, еще со времен монголо-татарского ига родной картины, потеплело на душе. Подумалось невольно: «Россия-мать! Когда б таких людей ты иногда не порождала б миру — заглохла б нива жизни». Или как-то похоже.

Но эйфорию испоганил кобель. Как всякая шавка, он не выносил пьяных. Был бы надменным догом или озабоченным доберманом — безразлично прошел бы мимо, лоснясь боками. А этот повис на поводке, удушаясь, и захрипел.

Сантехник, не отлепляясь от трубы, ответно захрипел на пса. Сигизмунд молча потащил кобеля за собой. Тот упирался и ехал, тормозя лапами. Как коза на веревке.

Сигизмунд зашел в супермаркет и принайтовал кобеля у входа, к стойке, где складывают сумки. Обычно делать этого не разрешалось, но на маленьких собачек, как правило, смотрели сквозь пальцы.

Пошел покупать молоко для девки. И мед. Яблок взял пару. Вроде, понравились ей яблоки. Увидел авокадо и аж зашипел. Эдакую дрянь за такие деньжищи продают. Жаль туземцев — чем питаться вынуждены!

— Возьмите бананов, — присоветовал холуй, следивший за тем, чтобы клиент ничего не спер. — У нас дешевые.

Ну, не такие уж они здесь были дешевые — по пять тысяч. Может, и правда бананов юродивой купить? Не в намек, а для удовольствия.

Взял бананов.

Пока ходил, собирая в корзину райские плоды, кобель времени даром не терял. Сперва постанывал — с хозяином, небось, по супермаркету гулять желал. Потом стал вертеться, запутался в поводке, дернулся и упал набок. Затем выпростался и как-то очень ловко схитил что-то с ближайшей полки и пожрал, давясь.

Что именно заглотил пакостный кобель — отследить не удалось. Объединенными интеллектуальными усилиями Сигизмунда и двух сонных продавщиц было установлено, что кобель сожрал пиццу. Пицца была маленькая, размером с ладонь, убогонькая, но пахла мясом даже сквозь целлофан. Она стоила тысячу девятьсот рублей.

Продавщицы стремились поскорей избавиться от Сигизмунда с его кобелем. Сигизмунд послушно заплатил за пиццу. Изнемогая от стыда, отпутал кобеля от стойки и вытащил его из супермаркета. Кобель, как ни в чем не бывало, бежал рядом, помахивая хвостом. Считал, видать, что знатную шутку отмочил.

…А через два дня целлофан из него тащить, мрачно думал Сигизмунд.

Дорога домой пролегала мимо «культурного центра». Сигизмунд зачем-то поискал глазами знакомого дедушку-орденоносца, но того не было.

Странноватой отрыжкой повсеместного новогоднего базара выглядела выставленная в одном из водочных ларей елочная гирлянда. Лампочки в три светофорных цвета на зеленом проводке. Вешай на елку, включай в розетку и будь счастлив. Лампочки не просто горели, но и мигали. Продавец вывесил их на всеобщее обозрение — в рекламных целях.

Несколько секунд Сигизмунд тупо смотрел на мигание лампочек. Вспомнить что-то силился. Потом вспомнил. Да, собачий ошейник с подсветкой. Тот, что сперва у девки на лунницу сменял, а после отобрал и непоследовательно и зверски разломал.

Наскреб в кармане мятых тысяч и приобрел дивную вещь в собственность. Вечную и нерушимую. Охраняемую законом.

…Это что же, запоздало удивился Сигизмунд, юродивая девка у меня до Нового Года жить будет? Еще три недели?

Краем сознания он уже понимал — да, будет. И после Нового Года — тоже.

Когда он вернулся, девка уже не спала. Вроде как даже обрадовалась ему. Сигизмунд спустил на девку кобеля. Пес, не чинясь, всю ее облизал. Девка спихнула кобеля на пол и что-то сказала неодобрительное.

Ишь ты, права качает.

— Гляди, — сказал Сигизмунд, — чего я тебе купил.

И вытащил из пакета гирлянду. Девка захлопала белесыми ресницами. Жрать она, наверное, хочет, а я тут дурью маюсь. Ладно, юродивая, терпи.

Сигизмунд повесил гирлянду над тахтой. Воткнул в розетку. Лампочки послушно заморгали. Девка уставилась на них и просияла. Еще бы! На ошейнике их всего пять было, а здесь — такое богатство!

Маразм крепчает. Только и остается, что на Новый Год нарядить юродивую вместо елки, гирлянды на нее навесить, а самому вокруг прыгать. Потом, глядишь, и Дед Мороз придет…

Оставив блаженную наедине с сокровищем, пошел молоко кипятить.

Уже ближе к вечеру заявился Федор. Был бодр. Жизнеутверждающе пах чем-то вкусным. Карман Федора непривычно топырился книгой.

Глянув на развешанное белье, заметил с присущей ему необидной фамильярностью:

— Стирку, значит, затеяли, а, Сигизмунд Борисович?

— Раздевайся, что стоишь?

— Да я на минутку, Сигизмунд Борисыч.

Однако же НАТОвский пятнистый ватничек снял и прошел на кухню, умело лавируя между простыней и наволочкой. Явно хотел чаю.

Сигизмунд поставил чайник.

— Докладывай, что там стряслось? Что ты там не мог такого сообщить мне по телефону?

Боец Федор многословно и бойко начал рапортовать по начальству.

Поехал он, значит, за гальюнами. Приезжает. Ведут его к продукции. Тот самый хмырь ведет, знаете его, чернявый. Отгружай, говорит. Я ему говорю: «Погодь, малый, посмотреть продукцию надо-то». А он: «Чего смотреть? Не хрусталь, чай. Гальюн кошачий — он, это…»

Федор говорил напористо, чуть задыхаясь от небольшого праведного гнева.

— Короче. Беру. Гляжу. Во-первых, цвет. Это же лошади шарахаются, какой цвет. Договаривались же, что белые будут. Он: хуе-мое, какая разница. Я его (Тут Федор убедительно взял Сигизмунда за пуговицу) останавливаю. Стоп, говорю. Договаривались — белый. Некондишн — налицо. Потом. Складываю. Беру деталь номер один и ставлю на деталь номер два. Согласно технического описания. Испытал на устойчивость. Качается! Я ему говорю: «Качается!» Он: «Какое качается? Не качается! Во!» И легонько потрогал. У него не качается. Еще бы дунул. Дунешь — тоже не качается. Так на него же не дуть будут, правильно? Он говорит — пройда такая: «Ты, говорит, на него еще сядь, под тобой развалится — скажешь некондишн». Я говорю: «Зачем я буду садиться? На него кошка взойдет. Оно качнется, животное испугается. Нам рекламация. Отвадили кошку от цивильного туалета. Зачем нам это надо?» Он говорит: «А что кошка? Под кошкой тоже качаться не будет».