с нигилистами: он высказывал самые крайние мнения, трунил над собственным староверством, ел в пост скоромное, играл в карты, а шампанское пил, как воду. И все сходило ему с рук; потому, говорил он, у меня всякое, где следует, начальство закуплено, всякая прореха зашита, все рты заткнуты, все уши завешены. Он был вдов, бездетен; сыновья его сестры с подобострастным трепетом вились около него… но он обзывал их непросвещенными олухами, варварами и едва пускал их к себе на глаза. Жил он в большом каменном, довольно неряшливо содержанном доме; в иных комнатах мебель была заграничная, а в иных ничего не было, кроме крашеных стульев да клеенчатого дивана. Картины висели везде – и везде прескверные: рыжие ландшафты, лиловые морские виды, «Поцелуй» Моллера, толстые голые женщины с красными коленками и локтями. Хоть у Голушкина и не было семьи, но много разной челяди и приживальщиков ютилось под его кровлей: не из щедрости принимал он их, а опять-таки из популярничанья – да чтоб было над кем командовать и ломаться. «Мои клиенты», – говорил он, когда желал пыль пустить в глаза; книг он не читал, а ученые выражения запоминал отлично.
Молодые люди застали Голушкина в его кабинете. Облеченный в долгополое пальто, с сигарой во рту, он притворялся, что читает газету. При виде их он тотчас вскочил, заметался, покраснел, закричал, чтобы скорей подавали закуску, что-то спросил, чему-то засмеялся – и все это разом. Маркелова и Соломина он знал; Нежданов был для него новое лицо. Услышав, что он студент, Голушкин опять засмеялся, пожал ему вторично руку и промолвил:
– Славно! славно! нашего полку прибыло… Учение свет, неучение тьма – я сам на медные гроши учен, но понимаю, потому достиг!
Нежданову показалось, что г-н Голушкин робеет и конфузится… да оно действительно и было так. «Смотри, брат Капитон! не ударь лицом в грязь!» – было его первой мыслью при виде каждого нового лица. Он, однако, скоро оправился и тем же торопливо-шепелявым, спутанным языком начал говорить о Василии Николаевиче, об его характере, о необходимости про… па… ганды (он это слово хорошо знал, но выговаривал медленно); о том, что у него, Голушкина, открылся новый молодец, пренадежный; что, кажется, время теперь уже близко, назрело для… для ланцета (при этом он глянул на Маркелова, который, однако, даже бровью не повел); потом, обратясь к Нежданову, он принялся расписывать самого себя, не хуже чем сам великий корреспондент Кисляков. Что он, мол, из самодуров вышел давно, что он хорошо знает права пролетариев (и это слово он помнил твердо), что хотя он собственно торговлю бросил и занимается банковыми операциями – для наращения капитала, – но это только для того, чтобы капитал сей в данную минуту мог послужить в пользу… в пользу общему движению, в пользу, так сказать, народу; а что он, Голушкин, в сущности, презирает капитал! Тут вошел человек с закуской, и Голушкин значительно крякнул и попросил: не угодно ли пройтись по рюмочке? – и сам первый «хлопнул» внушительную чарочку перцовки.
Гости принялись за закуску. Голушкин запихивал себе в рот громадные куски паюсной икры и пил исправно, приговаривая: «Пожалуйте, господа, пожалуйте, хороший макончик!» Снова обратившись к Нежданову, он спросил его, откуда он прибыл, надолго ли и где обретается; а узнав, что он живет у Сипягина, воскликнул:
– Знаю я этого барина! Пустой! – И тут же начал бранить всех землевладельцев С…ой губернии за то, что в них не только нет ничего гражданственного, но даже собственных интересов они не чувствуют… Только – чудное дело! – сам бранится, а глаза бегают, и видно в них беспокойство. Нежданов не мог себе хорошенько отдать отчета, что это за человек и зачем он им нужен. Соломин, по обыкновению, помалчивал; а Маркелов принял такой сумрачный вид, что Нежданов спросил его наконец: что с ним? На что Маркелов отвечал, что с ним – ничего, но таким тоном, каким обыкновенно отвечают люди, когда хотят дать понять, что есть, мол, что-то, да не про тебя. Голушкин опять принялся сперва бранить кого-то, а потом хвалить молодежь: какие, дескать, теперь умницы пошли! У-умницы! У! Соломин перебил его вопросом: кто, мол, тот молодец надежный, о котором он говорил, и где он его отыскал? Голушкин расхохотался, повторил раза два: а вот увидите, увидите – и начал расспрашивать его об его фабрике и об ее «плуте»-владельце, на что Соломин отвечал весьма односложно. Тогда Голушкин налил всем шампанского и, наклонясь к уху Нежданова, шепнул:
– За республику! – и выпил бокал залпом. Нежданов пригубил.
Соломин заметил, что он вина утром не пьет; Маркелов злобно и решительно выпил свой бокал до дна. Казалось, нетерпенье грызло его: вот, мол, мы все прохлаждаемся, а к настоящему разговору не приступаем… Он ударил по столу, сурово промолвил:
– Господа! – и собрался было говорить…
Но в это мгновенье вошел в комнату прилизанный человечек с кувшинным рыльцем и чахоточный на вид, в купеческом нанковом кафтанчике, обе руки на отлет. Поклонившись всей компании, человек доложил что-то вполголоса Голушкину.
– Сейчас, сейчас, – отвечал тот торопливо. – Господа, – прибавил он, – я должен просить извинения… Мне Вася вот, мой приказчик, одну таку «вещию» сказал (Голушкин выразился так нарочно, шутки ради), что мне беспременно предстоит на время отлучиться; но надеюсь, господа, что вы согласитесь у меня сегодня откушать – в три часа; и гораздо тогда нам будет свободнее!
Ни Соломин, ни Нежданов не знали, что ответить; но Маркелов тотчас промолвил, с той же суровостью на лице и в голосе:
– Конечно, будем; а то что же это за комедия?
– Благодарим покорно, – подхватил Голушкин и, нагнувшись к Маркелову, присовокупил: – «Тыщу» рублев во всяком случае на дело жертвую… в этом не сомневайся! – И при этом он раза три двинул правой рукой с оттопыренными мизинцем и большим пальцем: «верно, значит!»
Он проводил гостей до двери и, стоя на пороге, крикнул:
– Буду ждать в три часа!
– Жди! – отвечал один Маркелов.
– Господа! – промолвил Соломин, как только все трое очутились на улице. – Я возьму извозчика – и поеду на фабрику. Что мы будем делать до обеда? Бить баклуши? Да и купец наш… мне кажется, от него, как от козла, – ни шерсти, ни молока.
– Ну, шерсть-то будет, – заметил угрюмо Маркелов. – Он вот деньги обещает. Или вы им брезгаете? Нам во все входить нельзя. Мы – не разборчивые невесты.
– Стану я брезгать! – спокойно проговорил Соломин. – Я только себя спрашиваю, какую пользу мое присутствие может принести. А впрочем, – прибавил он, глянув на Нежданова и улыбнувшись, – извольте, останусь. На людях
