мама.
– Ну-ка, слезай тогда. Слышишь? Никак угорцы камлают. К шаманам под благословение пойдём. Это дело верное. Безбородые знают толк. Спокон века тут живут.
На горе завивался дым от двух обширных костров, мужского и женского. Жгли верес. Кидали в огонь пучки сухой крапивы и синего зверобоя – иссопа.
Стояли в очередь для окуривания.
Каждый разувался и по три раза заносил над огнём сначала правую ногу, потом левую.
Опускали голову в дым. Задирали подолы малиц, ровдуг, рубах и кружились в едких облаках.
– Я к мужикам. А ты, Матрёна, иди к бабам. Делай как они.
16
Для баб и шаманила баба. С изумлением и страхом глядела Матрёна на её квадратную шапочку с кистями, на личину из бересты с прорезями для глаз.
На шаманихе колыхалась широченная ягуша из рядна. В руках вместо бубна было по кукле – катье. Одна кукла – дочка Омоля из нижнего царства, набитая камушками. Другая из верхнего царства бога Ен с соломой внутри – лёгонькая.
Можжевеловый дым скоро одурманил Матрёну. Она отупела от пронзительного визга шаманки. Последнее, что увидела, – взлёт куколки Ен.
Идолка кувыркалась в белёсом осеннем небе с розовой натруской заката. Замедленно, в угасающем сознании Матрёны, будто палый лист, снижалась куколка на виду у дальних заречных лесов, песчаных островов Ваги.
А того, как шаманка кинула чёрную дочку Омоля в огонь, Матрёне видеть уже не довелось. Девочка повалилась бесчувственная.
Открыла глаза – ей в лицо тычут чем-то холодным. Тут бы Матрёне впору и опять в обморок унырнуть: собачьей мордой возили по её лицу, мёртвой отрубленной головой.
Она отбивалась, а угорские бабы добротворно наседали, гвалтили.
17
Поехали дальше, вон из чумной Игны, туда, «где смерти нет». Да недалеко уехали. В конце деревни поперёк хода лежала дюжина срубленых деревьев. Вал неодолимый.
И с крыльца ближайшей избы стрелец грозил бердышом.
Кричал служивый, мол, дальше путь закрыт.
А если ночевать негде, так из какой избы покойников перетаскаете в скудельницу, в той и живите.
Они поворотили.
– Ну, девка, выбирай хоромы!
Перед ними проплывали незатейливые избёнки и землянки.
Вожжи натянул Прозор у постоялого двора, судя по воротам с замком.
В избе дворника (хозяина постоялого двора) догнивало всё его семейство. Вонь спёртая – ни дохнуть, будто под воду нырнул.
Ближнего к порогу покойника Прозор забагрил за одёжу и поволок.
Матрёне тоже дело потребовалось.
– Давайте, что ли, лепёшек я вам напеку, дяденька.
– Лепёшки пеки, а меня дяденькой не смей кликать. Какой я тебе дяденька? Я хозяин твой. Мужик. Зови Прозор Петрович.
– Вы, Прозор Петрович, только огонёк мне разожгите.
И пока «дяденька» тягал в яму за деревней тела гиблых хозяев, Матрёна в очажке, на железной лопате, настряпала хрустящих колобков.
Прежде чем сесть во дворе за ужин, бывший подьячий затопил печь в опустошённой избе.
А дымник заткнул.
И дверь затворил.
Чтобы в жилье угаром нечисть заморить.
18
На жердь у коновязи с коваными кольцами Прозор накидал сукна и веретья. Под образовавшийся кров натолкал свежего сена – покойный хозяин заготовил корму в загад, на долгую зимовку, земля ему пухом! И было объявлено Матрёне, что тут, в шалаше, жить им до тех пор, пока в избе вся зараза не заколеет.
А в самом верху, в небе, малиново светил летний остаточный жар.
Ниже, в холодке, краски сгущались.
Цвета настаивались.
Осадок по горизонту разливался лимонно-жёлтый – к заморозку.
– Лепёхи знатные! – молвил Прозор и полез на сено.
В раскрыве полога увидел: Матрёна остаток своего хлебца подаёт кобыле.
Услышал:
– Как звать-то её, Прозор Петрович?
– Улита, – ответил он неожиданно осипшим голосом.
Он увидел, как в свете заката ощеренная морда кобылы потянулась к хлебному куску, мясистая губа схлопнула гостинец и лошадиная голова закачалась благодарно.
И эта тонкая девичья «рука кормящая» в тревожном свете костра, в сиротском одиночестве, в обвале чёрного мора вдруг странным образом смутила Прозора.
Опять его раздвоенные глаза беспокойно забегали по углам палатки. И стало потряхивать мужика, будто в ознобе.
И подумалось ему: «Хорошая баба может подняться».
19
…Хотя тем временем невидимая человеческому глазу возносилась из-за лесов рваным облаком дикая бабища Куга – самодива с распущенными волосами и с красной трепещущей холстиной в руке.
Над всеми бабами возносилась – хорошими и дурными, над всеми мужиками – дельными и шалопутными, над всеми их безгрешными детьми.
Ударит, сука, оземь козьим копытом, махнёт окровавленной холстиной в одну сторону – улица мёртвых лежит.
Махнёт в другую – переулочек…
20
– Сказки на ночь тебе бабка сказывала? – игриво спросил Прозор, когда Матрёна влезла к нему под опашень из волчьих шкур.
– Сказывала.
– Теперь я у тебя за бабку. Слушай… Возвращался, как есть, один мужик домой после долгой отлучки. Просился ночевать. Ответили ему: заходи, коли смерти не боишься.
Зашёл.
А в избе-то, девка, все навзрыд ревут.
Оказалось, в деревне этой смерть по ночам ходит. В какую избу ни заглянет – наутро, как есть, кладут всех жильцов в гробы да и везут на погост.
Нынче очередь этой семье.
Ну, легли хозяева спать. А мужик-то, слышь, глаз не сомкнул!
И вот видит: в самую полночь отворилось окно. Показалась ведьма. Вся, подлюка, в чёрном и плат ниже глаз.
Сунула руку в окошко и хотела уж было мёртвой водой кропить.
А мужик-то не будь плох, извернулся, махнул топором, отсёк ведьме мизинец и спрятал в загашник.
Поутру проснулись хозяева, смотрят – все до единого живы-здоровы. Радуются.
– А где же она, смерть?
– Пойдёмте, – говорит мужик, – я вам вашу смерть, как есть, покажу.
Идут по домам. Всех на улицу кличут. На обозрение.
У дьячковой избы что-то не так. Мужик спрашивает:
– Все ли у вас на виду?
– Нет, родимый! – отвечает дьячок. – Одна дочка больная, на печи лежит.
Мужик выволок девку с печи за волосья, показал людям её руку без пальца. А потом и отрубленный палец в доказательство… Ну, ведьму, как есть, утопили.
Мужика кормили и поили в этой деревне три дня…
Тихо стало под суконным навесом. Страшно.
А Прозор вдруг вскинулся дуриком над Матрёной да как зарычит:
– Показывай пальчики! Показывай мизинчики!..
Игрун на мужика напал.
Затормошил Прозор девчонку.
Защекотал.
Зацеловал.
21
Проснулись от стука в ворота и крика стражника:
– Ложись с курами – вставай с петухами! Живы ли?
– Жизнь на нитке, а думаем о прибытке, – отозвался Прозор из укрытия.
– Держи прибыток!
Над забором на пике поднялся кусок конины, рывком снялся и упал на землю во дворе.
– Слушай наказ, – кричал стражник. – От избы чтобы никуда
