Читаем без скачивания Военное дело чукчей (середина XVII—начало XX в.) - Александр Нефедкин

С эвенами чукчи сталкивались редко, также угоняя у них оленей. В эвенском сказании эти столкновения описаны так: «Чукчи и эвены враждовали, охотились друг за другом, стреляли друг в друга и беспощадно рубились мечами» (Новикова 1987: 107). Однако, естественно, это эпическое воспоминание о прошлом, тогда как в самих сказках речь идет о небольших стычках (Bogoras 1918. № 2: 28―29; Новикова 1987: 107―108). Также стычки могли происходить и из-за охоты на оленей, ведь ламуты подчас охотились на их домашних оленей как на дичь (Майдель 1894: 67―68; Антропова 1957: 182―183), хотя уже во второй половине XIX в. чукчи смотрели на эту «охоту» сквозь пальцы, поскольку понимали, что их стада вытесняют диких оленей — основную добычу ламутов (Тан-Богораз 1933: 242―243).

С обитателями побережья Аляски и островов Берингова пролива вражда была перманентной. Причиной войны становились простые споры из-за охотничьих угодий (Sauer 1802: 103; Галкин 1929: 72; Богораз 1934: 174―175; Rasmussen 1952: 145; Меновщиков 1980а: 215. § 107―141; 1985. № 133: 324―327). Жители Чукотки, как правило, вели наступательные войны, а аляскинцы — оборонительные, хотя нападения с их стороны также случались (Rasmussen 1952: 145; Швайцер, Головко 2001: 31; Sheppard 2002: 3). В конце XVIII в. азиаты практически ежегодно совершали свои набеги (Словцов 1856: 20). Эти постоянные враждебные отношения прерывались периодами торговли. Еще в 1840 г. был произведен набег на эскимосов (Аргентов 1857а: 37; 1886: 30―31; 1887. № 2: 21; Антропова 1957: 178)[56]. Это, по существу, была одна из последних войн, в полном смысле этого слова, которую вели приморские жители.

Впрочем, поскольку чукчи все же нуждались в товарах американцев, особенно в мехах и деревянных изделиях, то с последними велась торговля. Приморские чукчи и эскимосы плавали для торговли на острова Берингова пролива и на Аляску. Эта торговля в XVIII в. еще не выделилась в отдельную отрасль, а была своеобразным торгом-набегом, причем чаще набегом, чем торгом (Записка… 1858: 103), ведь торг мог тут же перерасти в столкновение вследствие как ссор, так и желания одной из сторон пограбить, воспользовавшись благоприятным моментом[57]. Поэтому, не доверяя другой стороне, чукчи отправлялись на торг в большом числе и с оружием (Врангель 1948: 180). Сотник И. Кобелев описывает, как эскимосы встречали байдары приморских чукчей на о. Кинг (Укивок) в Беринговом проливе (1791): «Те укипанцы, усмотрев нас еще в море, что наши байдары остановились, оделись в куяки, в руках копья, луки и стрелы на тетивах… у тех укипанцев всегда обращение таковое…» (Этнографические материалы… 1978: 163). К. Мерк (1978: 122) подобным же образом описывал эту торговлю: «Жители о. Окипен встречают, по своему обычаю, чукчей в доспехах, с луком, стрелами и ножами, так же провожают они их при отъезде» (Богораз 1934: 79). У азиатских эскимосов и приморских чукчей была застарелая вражда с жителями островов и Аляски. Еще в 1816 г. один из жителей приморской деревни, увидев изображение эскимоса с лабретками в нижней губе, воскликнул: «Где бы я ни встретил такого человека с двумя костями, то я пронзил бы его!» (Коцебу 1948: 103; ср.: Nelson 1899: 330).

И. С. Вдовин (1965: 54―55, 63) указывает на мирные отношения оленных чукчей с азиатскими эскимосами в XVII―XVIII вв., поскольку он не нашел данных об их вражде. Однако в более раннее время войны, естественно, велись, о чем сохранилась информация в фольклоре (Тан-Богораз 1930: 69; Богораз 1934: 174, XXIII (около XII―XIII вв.); Золотарев 1938: 78―80; Гурвич 1982: 200; Reuse 1994: 296 (XII―XVI вв.); ср.: Кавелин 1931: 99). Вот как, к примеру, эскимосская сказка описывает торговлю западных оленных чукчей с восточными оленеводами и оседлыми жителями: «Встретились с людьми западной стороны, радушно их приветствовали. Друг с другом едой обменивались, разные вещи дарили, новости рассказывали. Отдохнули, открыли обмен.

Береговые и тундровые люди северной стороны привезли для обмена шкуры зверей, ремни, подошвы и топленый жир.

Люди западной стороны привезли для обмена железо, ножи, котлы, табак, чай, оленью рухлядь. Перед обменом, по обычаю противников, двух оленей друг против друга поставили, затем приготовились колоть. Чей олень головой в сторону противников упадет, тот первым должен начать войну в случае ссоры. Вот двое людей вонзили копья в оленей. Олень нашей стороны упал на месте, повернув голову в сторону. Олень противников упал головой в сторону наших людей.

После этого начали друг с другом обмениваться. Вот во время обмена завязался спор из-за малой цены. …Так и не пришли к согласию в ссоре.

По обычаю, утром должны начать войну. За ночь должны к бою приготовиться, а женщин и детей и стариков отослать домой с оленьими стадами. Если противники, на которых должны напасть, не желают принимать бой, то, по обычаю, до рассвета они могут уехать со своими караванами. Но другая сторона может догонять» (Меновщиков 1985. № 128: 310―311). Следовательно, на Чукотке сложился целый ритуал обмена. При этом западные чукчи привезли на торг русские товары, а также оленьи шкуры, тогда как восточные кочевники, к которым присоединились оседлые, имели товары приморские (ср.: Меновщиков 1974. № 42: 180―182; 19886. № 6: 39―42; Крупник 2000: 224―230). Едущие торговать, как и в военные экспедиции, брали с собой женщин, детей и стада (ср.: Лессепс 1801. Ч. II: 109―110; Щукин 1852: 14). Сначала обе стороны встречались и запросто общались друг с другом. Торговля — кульминационный момент, цель всей поездки. Она обставлена особым ритуалом, который открывается жертвоприношением-гаданием, показывающим, кто первым начнет боевые действия в случае ссоры. Следовательно, ссоры, перераставшие в конфликт, были самым обычным делом в подобном обмене. Гадали традиционно, по падению жертвенного оленя. Далее ход событий шел по военному руслу, по «цивилизованному» способу ведения войны: нападение производилось только на следующий день, противники имели целую ночь для подготовки к бою, каждая из сторон вольна была принять бой или бежать, если не чувствовала в себе силы противостоять нападающему.

Внутренние войны между чукчами отражены в источниках слабо, во-первых, из-за недостатка у русских информации об этом, а во-вторых, из-за того, что этническое самосознание чукчей в историческое время препятствовало разгоранию междоусобных конфликтов. Согласно К. Мерку (1978: 99), междоусобицы были у чукчей в древние времена, то есть намного ранее конца XVIII в., об этом же упоминает чукотский фольклор (Богораз 1900. № 145: 388―389; 1934: 175; Козлов 1956: 19―22). В 1741 г. о разбойничьих набегах упоминает Д. Я. Лаптев: «Лучшее их [чукчей] содержание и пропитание в разбое между собой или что достанут у коряков» (Вдовин 1950: 93). Очевидно, речь идет об угоне друг у друга оленей, что было у чукчей своеобразным видом экстремального спорта. Еще в начале XX в. случались, хотя и редко, внутренние столкновения из-за различных социальных и экономических причин. Так, В. Г. Богораз (18996: 18―19; 1902а: 84) за три года своих наблюдений в самом конце XIX в. насчитал у колымских чукчей примерно 10 убийств, в том числе одно убийство отца и два — братьев, причем эти убийства чаще встречаются у приморских и зачаунских чукчей, чем у колымских и оленных. У чукчей в начале XX в. не было центральной власти и писаных законов, которые могли бы воспрепятствовать стычкам и призвать преступника к ответственности, существовало лишь традиционное право, согласно которому за преступление, главным образом убийство, следовала кровная месть, служившая определенным барьером совершающему проступок. Как видим, с прекращением внешних войн причины столкновений, да и способы их проведения, вернулись к своему первоначальному состоянию, впрочем, их нельзя уже считать собственно войнами — это были именно конфликты.

Начало войны. Обычно войну объявляли заранее. Это была норма «международных отношений в регионе» (Меновщиков 1985. № 127: 309). «Я приду к тебе, как только выпадет первый снег, и убью тебя» — говорит предводитель танитов чукотскому герою Кунлелю в одном предании (Бабошина 1959. № 103: 250; ср.: Сенатский архив. 1889: 35, 36, 535; Богораз 1949. № 4: 139; Стебницкий 1994а: 104, 167). Если враг не подготовился к бою, то ему могли дать на подготовку три дня (Богораз 1901. № 132: 337; ср.: Jochelson 1905. № 6: 138). Открытый вызов на бой и предоставление противнику времени для подготовки к сражению имели свою рациональную основу: решить в «генеральном сражении» судьбу войны и не затягивать ее вплоть до истощения ресурсов. Если одна сторона потерпела поражение, то ответный набег мог происходить не только на следующий год, но и через несколько лет, например, через четыре года (Богораз 1935: 175).

Поскольку в чукотском и эскимосском обществе, как говорилось, доминировал культ физической силы, то, демонстрируя свое умение и желание сражаться, можно было заставить врага отступить без боя, как мы видим это в эскимосской сказке «Разгаданная тайна», где герой из Сиреник, убив собаку во вражеском стане и пригрозив перебить вражеских вождей, заставил последних увести войска (Сергеева 1962: 85). В качестве предупреждения противнику чукчи могли оставить на земле свою стельку, изготовленную из травы (Богораз 1902. № 5: 162), или воткнуть в землю стрелу с тупым наконечником, предупреждая, чтобы другой не пас тут оленей (Богораз 1934: 176). Другим сигналом врагу о том, что его появление обнаружено и готовится сопротивление, был выстрел в сторону врагов тремя стрелами подряд (Лебедев, Симченко 1983: 129).