грузов со складов заводов, которые находились в полном ве́дении общины, помогал налаживать инфраструктуру и был единственным, кто, кроме отца Яра, вернулся живым из давнего похода на Владимир.
Будущие стрельцы спорить не стали и шустро забрались в телегу, запряжённую лошадью. Надо отдать им должное, эти животные не сильно изменились со времён Катастрофы. Шкура стала грубее, размер побольше, да и характер позлее. К такому жеребцу неосторожно подойдёшь — точно схлопочешь массивным копытом в лоб… Только пара человек в Юрьеве занималась их разведением, и кроме них, кони никого больше к себе не подпускали. Запрягая же в оглобли, лошадям на глаза вешали шоры, но всё равно приближаться было опасно — ноздри им никто не заклеивал, и одним нюхом эти животные могли определить, хозяин рядом или чужой.
— Жень, — настойчиво позвал Митяй.
— Да, юный хозяин, любой ответ за ваши деньги.
— Ох, Купец, и дошутишься ты когда-нибудь… — недовольно пробубнил сын Воеводы.
— Когда дошучусь, сам водить народ за стены и будешь. Ладно, чё хотел?
— Почему не на «Тиграх»? — парень указал на ангар справа от ворот, где стояли две бронированные машины «Тигр». — На них же безопасней.
— Безопасней дома, у мамкиной сиськи! А мы ведь не этого хотим? Не? Ну вот и будем заниматься тем, чем я скажу, и на том, что мне нравится. Всем ясно?
— Да!
— Эй, наверху, — крикнул тут же Купец в сторону надвратной церкви.
Сверху, из узкого окошка, высунулся стрелец, недовольно оглядел собравшихся, покрутил у виска, и хитроумный блочный механизм, открывающий двери, пришёл в движение. Тяжёлые створки скрипнули и медленно разошлись, открываясь ровно настолько, чтобы меж них смогла проехать телега.
Ярос почувствовал, как по телу волнами разбегаются мурашки, сглотнул подступивший к горлу ком и покрепче сжал цевьё автомата. Неизвестность неумолимо надвигалась. Бросить сейчас испытание означало навсегда лишить себя привилегий стрельцов, да и простого выхода за ворота, и ещё это означало — добровольно запереться в клетке, которая душила на протяжении восемнадцати лет юношу. Яр упрямо сжал губы и натянул платок на лицо. Что бы там ни случилось, значит, так тому и быть! Он не трус и никогда им не был. И скорлупа, в которой юноша всю жизнь находился, дала трещину. Небольшую, но трещину, которая со временем увеличится и выпустит на волю, что бы это ни значило…
Стела прямо за воротами обросла плющом и мхом у основания. Каменные воины с автоматами грозно взирали на выходящих из Юрьева людей. Надпись на камне гласила: «Никто не забыт, ничто не забыто. 1941–1945». Эти цифры ничего Яру не говорили, но само послание оказалось понятным юноше. «Мы будем мстить за павших, не жалея крови, пока вы сами не захлебнётесь ею…» От застывшего взгляда каменных изваяний по спине снова бежали мурашки. Хотелось бы так же сказать виновникам Большого Трындеца, но где их теперь найти… Если где и живут ещё, то явно в местах, недоступных обычному люду. В комфортных условиях, в достатке. Если живут…
Позади стелы возвышался крепостной вал. Он огромным кольцом огибал город, словно ещё одно средство защиты от страшного мира.
Повозка повернула направо, по теряющемуся среди травы растрескавшемуся асфальту и, чуть проехав, оказалась на широкой площади, также захваченной зарослями травы и кустарников.
Впереди протянулись торговые ряды: длинные, широкие, одноэтажные, без должного ухода расползшиеся вширь памятники архитектуры, простоявшие без малого сто или больше лет и не выдержавшие исчезновения людей, раскатившиеся, растерявшие свои кирпичики. Меж ними — улица с покосившейся табличкой «Ул. 1-го мая». Её пересекала другая, неизвестная, так как табличка исчезла, спряталась от любопытных глаз. Здания, окружающие ряды, — сплошь и рядом трёхэтажные или немногим повыше, выдержавшие эти двадцать лет запустения, но истерзанные, многоглазые, с выбитыми стёклами и съеденными жуками рамами.
Одинокий скелет автомобиля сбоку, все остальные удрали — подальше от Москвы, подальше от ядовитого, убивающего центра, куда угодно, либо были вовсе убиты — разобраны на запчасти, сожжены в борьбе за право сильного. Внутри скелет, всё ещё сжимающий рулевое колесо. Видимо, не был он сильным, по крайней мере, тогда, когда умирал, отстаивая своё средство спасения…
Всё вокруг серое: тёмно-серое, светло-серое, разнообразно-серое, до тошноты серое… Тоскливо-серое. И дома, печально взирающие на людей, и земля, вырывающаяся из-под растительного покрова, и небо, затянутое тяжёлыми тучами, и трава, готовящаяся укрыться снегом. И кажется, душа становится серой, невзрачной и почти мёртвой, как и мир вокруг.
Цокот копыт почти не слышен, скрадываемый травой и мхом, успевшими победить дорогу. Какие-то двадцать лет, а живое вот — побеждает. Растворяет всё рукотворное, поглощает или прячет. Только скрип тележки разносится по округе, напоминая о человеке, который когда-то правил этим миром. И четверо в этой тележке, затаившиеся и слегка испуганные, с настороженностью осматривали окрестности. Неуютные и враждебные.
И тишина. И мёртвые чудятся в каждом окошке, в каждом темнеющем проёме. Молчаливые, наблюдающие, ухмыляющиеся: мы победили жизнь — умерли, а вы? Где все? Куда исчезли миллионы людей? Куда ушли? Кто-то погиб в ядерном пожаре двадцать лет назад; кто-то — от руки друга, брата или просто прохожего; кто-то — от чумы, разносимой вражескими снарядами и ветром; кто-то — от себя, дурного — от неспособности затаиться и выждать, пропустить смерть мимо…
— Жень, — тихо спросил Митяй, — а в чём наше задание состоит?
— А вы этого ещё не поняли? — не оборачиваясь, почти весело ответил тот. — Ха! Я думал, вы более догадливые…
— Ну, Жень, — продолжал канючить сын Воеводы. — Хватит издеваться.
— Ваше главное испытание: суметь выйти за ворота! — теперь Купец специально обернулся, чтобы увидеть лица ребят, ошарашенных простотой задачи, недоумённые и недоверчивые. — И чегой-то вас так перекосило?
— И всё?
— Нет, конечно! Но главное вы выполнили: нашли в себе силы выбраться в погибший мир, доказали, что не умерли вместе с ним. Вы — мужики, вы можете и вы будете двигать это обоссавшееся от страха общество вперёд, за пределы стен, за пределы его самого. Если вернётесь, ясен пень…
— То есть, если вернёмся?
— Что есть, то и придётся есть… Митька, ты вроде неглупый пацан, а все вопросы какие-то идиотские задаёшь. Думаешь, остальные просто так за воротами спрятались? Просто так в земле окопались, заняли дореволюционные казематы, которые вот-вот посыпятся прахом… Нет. Боятся. И
