Я занимался бизнесом не ради накоплений, образ Корейко меня не вдохновлял. Я не мечтал свалить из СССР и открыть магазинчик на Бродвее, не замышлял крупных покупок типа дачи или даже личного авто, а потому особо и не копил. Деньги я прогуливал в ресторанах, тратил на девочек 8 шмотки, «проезжал» в такси — в общем, тратил направо и налево в свое удовольствие. Еще с тех лет я уяснил одно: деньги жалко потерять или проиграть, но никогда не жалко растратить на себя и свои прихоти. Мной руководила своеобразная юношеская романтика. Кого-то она приводила в космонавты и милиционеры, а меня привела в валютчики. Риск, азарт, процесс и результат — все это присутствовало в моей жизни и работе. Гены испанских предков отца, которые не на полях кукурузу выращивали, неожиданно ожили во мне и требовали удовлетворения. Я не был уверен ни в ненаказуемости, ни в непогрешимости. Я просто жил, как хотел, за уголовным кодексом не следил, даже в руках никогда не держал. Как, кстати, и Библию. Или Талмуд.
Отдельный разговор о родителях, которые многое видели и понимали и хотели меня остановить. Находя в моих карманах валюту, чеки и сертификаты, они требовали объяснений, и я то отшучивался, то придумывал истории о друзьях иностранцах, срочно уехавших на родину и попросивших меня сохранить их деньги до возвращения. Думаю, отмазки звучали весьма неубедительно. Иногда мама подсовывала обведенные красным карандашом статьи из газет о поимке того или другого валютчика. Они очень боялись за мою судьбу, за свое исключение из партии, за нравственное осуждение окружающих. Но меня было уже не остановить.
Я ворочал весьма большими суммами, но какого-то особого рэкета, бандитизма или крышевания не ощущал. Оргпреступности действительно почти не существовало в СССР, она появилась вместе с перестройкой, а так обычные корыстные преступления. А возможно, просто мне везло. Я оказался близко знаком с некоторыми весьма авторитетными преступниками — с Монголом, с Борисом Ивановичем. Их боялись за дерзкие и громкие преступления, возможно, они грабили и валютчиков, но меня как дойную корову никогда не воспринимали. Нормальные уважительные отношения, хотя и не кенты, конечно. Может, они просто не знали объемов моих сделок или просто уважали музыкальную составляющую — ведь параллельно я руководил группой «Сокол», на концерты которой они иногда приходили.
В конце 1969 года арестовали хорошо известного мне крупного валютного спекулянта Генриха Караханяна по малообъяснимой кличке «Уборная». Вторая его кличка — «Ворррона» объяснялась тем, что Генрих плохо произносил звук «эр». Через 7 лет я случайно с ним встретился в колонии-поселении. Тогда же оказалось, что мы оба отбывали наказание в тульском исправительном управлении — такое вот совпадение.
Но еще более любопытно другое совпадение. Вместе с группой «Сокол» я оказался приписан к Тульской филармонии и неоднократно бывал там в качестве музыкального директора коллектива. (Да уж, — думал я, сидя на нарах: с тех не самых давних пор мой статус изменился явно не в лучшую сторону…). Задержание Генриха, по идее, должно было раздаться громким звонком, предупреждением в мой адрес, но я его не услышал — звон монет заглушал.
Впрочем, не думаю, что мой арест в начале января 1970 года был напрямую связан с задержанием Генриха-Воррроны. Совместных дел мы не вели, знали лишь, что пасемся на одном поле. Да и масштаб его бизнеса в целом превосходил мой. Вообще-то в тот злополучный год залетело много «наших» — возможно, начинался государственный ответ на новую спекулятивную волну, накрывшую Москву. Страх, вызванный расстрелом Рокотова, улетучился, и размах валютных махинаций и количество вовлеченных в этот промысел людей стало нарастать из года в год. Ну, и как следствие…
Что касается лично меня, до сих пор не понятно, в результате каких именно оперативных мероприятий органы вышли на мой след. Я больше всего опасался, что возьмут с поличным при продаже или покупке золота, а получилось иначе. Хотя от этого не легче. Вообще, после ареста Воррроны я в глубине души уже ожидал скорого окончания и моей коммерческой эпопеи. Чувствовал, что догуливаю последние месяцы последние сладкие денечки. Но все-таки верил, что умнее других, а, значит, смогу лучше изощриться, обезопасить себя и свой бизнес. Я практически прекратил «тематические» разговоры по телефону. Хотя и без этого в коммерческих беседах, которые теоретически могли прослушиваться, я и мои компаньоны использовали особый сленг. Не традиционный сленг фарцовщиков, а известную только узкому кругу систему измененных значений слов, кодовых терминов, например: «поехать в гости» — встречаться со скупщиком золота. Хотя, наверное, при желании ее можно было легко дешифровать. Поскольку номер моего телефона знали лишь избранные, то периодически требовалось найти того или иного знакомца в общежитиях для иностранцев или где-нибудь в месте традиционных тусовок. В этом вопросе я тоже стал осторожничать. Особо плохие слухи ходили про общежития на Балтийской — мол, некоторые посетители уже плотно сели, поэтому я старался искать «пропавших» в институтах. А уж если приходил на Балтийскую, то стоял поодаль от входа, часами играя в железку с напарником. И внимательно смотрел за входящими и выходящими из дверей. Или вел наблюдение из такси.
Впрочем, возможность себя обезопасить, усилить эффективность конспирации была наивностью, так и хочется добавить — святой. Законопослушность, кстати, обычно определяется не моральными принципами, а страхом перед наказанием или даже просто порицанием. У меня же не было страха ни до первого срока, ни после него. И не развались Советский Союз и коммунистическая идеология, после второй ходки последовала бы третья. А затем четвертая. В этом смысле я был неисправим.
ПЕРВЫЙ СРОК
Приемка
У Александры Коллонтай есть фантастический рассказ «Скоро!», действие которого происходит 7 января 1970 года в «Доме отдохновения», где доживают свои дни ветераны революции. На рождественской елке они рассказывают молодым о тех героических годах. На этом фоне описывается жизнь и быт настоящего. Освещение не электрическое, а с помощью отраженных солнечных лучей. Работают люди лишь два часа в сутки, и жизнь налажена так, что живут не семьями, а расселяются по возрастам. Дети в «Дворцах ребенка», юноши и девочки-подростки — в веселых домиках, окруженных садами. Взрослые — в общежитиях, устроенных на разные вкусы, а старики — в «Доме отдохновения». На всем земном шаре нет уже врагов, весь мир представляет собой федерацию коммун. Осталось последнее — победить природу!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
