— Она в отлучке, голубчик мой. Поехала к мамаше — та животом мучается. Ну, чистые, говорит, тебе уголья горячие в утробе всякий раз, как луку поем. Любит она его, лучок-то.
— Слышьте, — оживился Тед, — я вам счас сверху снесу, пока жены нет.
«Фу, тошнотворный лучок, — подумал я, — да еще консервированный, только не это!»
— Вы ж человек читающий, — сказал Тед, — и стреляющий. Я снесу вам показать стариковские книжицы и свои пистоли.
Он ушел, было слышно, как он топает по лестнице, а потом сбрасывает на пол коробки где-то на верхнем этаже. Селвин направил на меня дуло своего открытого рта и сверкающие слепые стекляшки очков и сказал:
— Ты, бистер, ты ездил из дашей страды.
— Да, на Цейлон, — признался я.
— Ага-ааа, — обрадовался Селвин, пятясь в медленном танце, ром плясал тоже, мерцая в его руке. — Оди мде сдились во сде, эти чужие страды. Китаи, иддусы и все оди. Мде сдилось, что я с дими говорю. Страддыби словаби. А щас я вижу того чердого из тех краев, вижу, как его бьют.
— О чем это ты? Кого бьют?
— Оди — его, — сказал Селвин, уставившись на меня взором Сивиллы. — Парди бьют его за то, что од из чужих страд. А-ааа, я вижу.
Я бы настоял на более подробном описании его видений, если бы в эту минуту не появился Тед, таща под мышками две коробки.
— Вот это вот, голубчик, — сказал он, — мои пистолики.
А потом, когда всем по новой налили рома, дух мой воспрянул оттого, что я держу в своих восхищенных руках всю историю оружия: и пистоли разбойников с большой дороги, и мушкетон, и нарезную винтовку времен Крымской войны, и тяжелые служебные револьверы, и маленькую карманную дамскую модель, и маузер. Вскоре мы все в исступлении взводили курки, прицеливались, жали на спусковые крючки, а перед пророческими глазами Селвина непрерывной мрачной процессией шествовали все те, кто был убит из этого оружия.
— Зачем, — спросил я, — зачем вы их храните?
— Такое у меня хобби, голубчик. Люблю я пистолики. У меня и патрончики имеются. Ну и дом защищать чтоб, конечно, — расплывчато пояснил Тед.
Потом я полюбовался книгами Тедова отца — заплесневелыми, никем не читанными с прошлого столетия, добытыми на уличных развалах. Среди названий встретились такие: «Частый гребень для нечестивых священнослужителей, преп. Т. Дж. Пуриуэлл, доктор богословия, т. Мученики Великого мятежа»,
«Джон Мэнуелл, или История о горячем сердце»,
«Труды Корреспондентского общества»
«Ивритский букварь Мод», том 1,
«Эврика: размышления об агностицизме»,
«Трудитесь, ибо ночь грядет»,
«Анатомия систематического сомнения»,
«Беседы в рабочих клубах»,
«Опрометчивость леди Брендан»,
«Образовательные путешествия по Ионическим островам»,
«Отрочество героев Шекспира»,
«Сокровища Карлейля».
Были там и другие названия, которых я уже и не помню. Возможно, память подшутила и над теми, что я перечислил выше, но я листал эти истерзанные и запятнанные страницы с дурацким восторгом, нюхал тугие и колкие курки и уже собирался открыть тонкую книжицу in-quarto[56], которая казалась самой древней из всех, как вдруг кто-то принялся настойчиво громыхать щеколдой задней двери, выходящей во дворик общего бара.
— Допейте-ка все, — сказал Тед, — от греха подальше.
Мы заглотали остатки рома и замерли в ожидании — невинные овечки посреди горы оружия.
— Кто там? — спросил Тед.
В ответ голос позвал:
— Мистер Денхэм! Я должен увидеть мистера Денхэма!
— Вас спрашивают, — передал Тед, хотя я и так слышал, — кто знает, что вы туточки?
— Мистер Радж, — ответил я, — впустите его. Он совершенно безобиден.
— Не хочется, чтобы он тут еще кому яйчишки поотбивал, — сказал Тед, но дверь открыл.
Пред нами предстал мистер Радж, еле державшийся на ногах, пальто в крови, следы побоев на лице. Он ввалился, киношно сгибаясь пополам, и рухнул на стул. Селвин бесстрастно прокомментировал:
— Это его я видел. Када его избили те пижоды.
Слово «пижоны» он произнес так, словно это была фамилия. Сесил сказал:
— Кровь у него такого же цвета, как у меня или у вас.
Никто, похоже, не собирался оказывать помощь нежданному гостю: все, даже Тед, уставились на мистера Раджа, словно тот был телепрограммой. Я плеснул рома в свой бокал и влил спиртное в рот мистера Раджа, голова которого безвольно покатилась по прилавку, как прежде катился опрокинутый стакан. Он, видимо, был не столько изранен, сколько обессилен, большинство синяков, похоже, оказались просто грязными разводами, судя по расположению кровавых пятен на его пальто, это была кровь не мистера Раджа. Да, мистер Радж отчаянно дрался и, скорее всего, он победил.
— Пожалуйста, налейте мне еще того напитка, мистер Денхэм.
Ему налили. Мистер Радж сделал большой глоток и попросил:
— Мне бы закурить, если можно, мистер Денхэм.
Я дал ему сигарету, и он неумело затянулся.
— Может, — сказал Тед, — сигарочку дать?
— Я, — произнес мистер Радж, который всегда был сама вежливость, — приношу свои извинения за несвоевременное вторжение. Здесь присутствуют люди, с которыми я не имел чести быть знакомым, но надеюсь, они простят мне это несоблюдение обычной учтивости. Какие-то юнцы в странных одеждах напали на меня, поскольку, по их словам, я не британский гражданин. Я пояснил им, что я член Британского Содружества, но они заявили, что о таком не слышали, — мистер Радж выпил еще, затянулся и сказал: — И тогда они заявили, что побьют меня за то, что у меня неправильный цвет кожи.
— И побили, — кивнул Селвин.
— Сколько их было? — спросил я.
— Пятеро, мистер Денхэм, они были в очень узких галстуках и очень толстых ботинках. Трое из них теперь лежат на тротуаре той улицы, что ведет к главной дороге, по которой ходят автобусы, а остальные убежали. Убегая, они кричали, что я трус и дерусь нечестно.
— Вы им врезали по яйцам, да? — спросил Тед.
— Да, — ответил мистер Радж, улыбнувшись непритязательному солдатскому словцу, — я очень опечален, что все так сложилось сегодня вечером. Я избил четверых в общей сложности. Но я же не за этим приехал в Великобританию. Я приехал изучать общепринятые концепции расовой дифференциации. У меня не было никакого желания навредить кому бы то ни было, поверьте. И все, о чем я теперь прошу, мистер Денхэм, это разрешения пойти с вами в дом к вашему доброму старому отцу, который теперь наверняка почивает в постели, и было бы неловко его разбудить громким стуком в дверь, поскольку я остро нуждаюсь в том, чтобы почистить одежду и привести себя в порядок в целом. Я не могу в таком виде явиться к себе в гостиницу, поскольку в этом случае там сделают неверные выводы на мой счет.
Он уже заметно очухался, сел гораздо ровнее и заулыбался уже более уверенно.
— Можете делать тут все, что хотите, голубчик, — сказал Тед.
И тут мистер Радж заметил пистолет в руках у Седрика, который тот непроизвольно направил прямо на мистера Раджа. Довольно живо, правда, с выражением крайнего измождения на лице, мистер Радж вскочил, одним прыжком преодолел расстояние между стулом и баром, коршуном налетел на Седрика и отобрал у него оружие. Это был карманный дамский револьвер.
— С меня довольно на один вечер, — сказал мистер Радж. — То, что я поколотил в общей сложности четверых белых людей, не значит, что я в итоге должен быть казнен на месте. — Мистер Радж, безусловно, знал себе цену. — Разве у вас не осталось законов? Наверное, вы их все вывезли на экспорт, — сказал он.
Я очень устал, и у меня заныли носовые пазухи.
— Ладно, — сказал я мистеру Раджу. — Идемте со мной. А потом я отправлю вас куда надо.
— Я требую объяснений, — сказал мистер Радж. — Я требую, чтобы вызвали полицию. Я не желаю, чтобы меня застрелил подтиральщик из бара.
— Как ты меня назвал? — переспросил Седрик.
— Слушай, — сказал Тед, — никто тут ничегошеньки дурного не хотел. Все эти пистоли — мои. Они разряжены. Мы просто на них глядели. Вот и все.
— Он правда назвал меня тем, кем я думаю? — спросил Седрик, но никто и ухом не повел.
Сесил неожиданно продекламировал:
— «На Юге, на диком, меня мать родила, пускай я весь черен, но душа-то бела», — и прибавил, — это мы в школе учили. Старый Джим Мортон, он уже помер, заставил нас это разучить. Каждую неделю мы должны были выучить по новому стишку. Так вот этот — он про то, что внутри все одинаковые. «Под кожей — все сестры» — так в другом стишке написано, но его мы не учили. Так чего эти парни к нему-то задирались? Он такой же, как и они.
— Я, — сказал мистер Радж, ноздри его горделиво трепетали, но глаза подернулись пеленой усталости, — не желаю, чтобы меня ассоциировали с ними.
— Да я о том, — сказал Сесил, — что все мы одинаковые, двух мнений быть не может. И если бы я захотел спать с черненькими, что в этом плохого?
