В области технической инженерии такие фокусы не пройдут. Есть большое множество конкретных «кирпичиков», из которых строится радиоэлектронная аппаратура, каждый «кирпичик» выполняет свою задачу на основе реализации специфических физических процессов. Каждый «кирпичик» описывается своей математической моделью и имеет множество вариантов построения, каждый из которых имеет свои внешние и внутренние особенности. Из всего этого многообразия разработчик должен выбрать необходимые для решения конкретных задач «кирпичики» (а ежели их не хватает — разработать новые, какие-то свои) и заставить их согласованно работать в составе законченного функционального устройства. И здесь никакие уговоры и округлые словеса не помогут, недоучили вы там чего иль чего-то недопоняли, а может что-то и недоучли — все равно рискуете получить вместо соборного органа маленькую пастушескую дудку. А дудкой потом будут размахивать перед уныло повисшим вашим носом и настойчиво рекомендовать ее срочно куда-нибудь определить. Количество рекомендуемых мест сохранения дудки, как правило, не отличается разнообразием.
А тем временем мечтающие о параде военные все продолжают куда-то громко топать. Топают уже в составе отдельных шеренг парадной коробки. Армии империалистических государств, по видимому, слышали этот топот и все время в ужасе дрожали. Это отсюда, наверное: «Русские идут!» А русские никуда далеко не отходят, дойдут шеренгой до конца плаца, перестроятся в колонну по одному и гуськом так, восстанавливаясь, на исходные позиции для нового прохождения в строгом шереножном равнении.
И у шереножного времяпровождения много своих особенностей, одна из основных — равняясь направо, необходимо увидеть грудь четвертого военного. Увидеть, не взирая ни на что, иначе равнение в шеренге будет нарушено. А вот как увидеть, если у четвертого военного грудь оказалась впалой? Особенность у него такая: высокий, плечистый такой, парень, но вот ведь незадача какая. Но военный по этому поводу абсолютно не комплексует: «Ну и что, что грудь у меня впалая — зато спина всегда колесом».
Ну ладно, впалая грудь — это полбеды, по крайней мере, можно ведь включить воображение и дорисовать ее в сознании (тут важно не ошибиться и дорисовать именно правильную военную грудь, а не ту, которая и без того всегда в сознании военного присутствует). Как только военная грудь окончательно прорисовалась в сознании, на нее необходимо тут же выравняться и продолжать свое топающее движение.
А вот как быть военному, который поставлен третьим справа в шеренге? У этого невезучего военного физический носитель четвертой груди отсутствует по определению. И на проклятое место это, в шеренгу, надо ставить военного с еще более богатым воображением. И роста он должен быть соответствующего — шеренга ранжируется с права на лево по принципу: «От более рослого военного к менее рослому военному». То есть здесь уже требуется совмещение двух параметров: военный должен быть чуть менее рослым и при этом иметь богатое воображение. Но два параметра для любого военноначальствующего это уже очень много. Военноначальствующие начинают медленно закипать: «Где ж найти нам этого сложного двухпараметрического военного?» Долго ищут, но потом где-то все-таки находят. На самых младших курсах, наверное. Там где это воображение еще у кого-то каким-то образом несмотря ни на что осталось. Находят и вкрапливают это инородное тело вместе с его оставшимся воображением в уже сложившийся шереножный коллектив.
Позади пять недель содержательной, заметно обогатившей душу и тело военного интеллектуальной такой работы. Военные во многом уже преуспели и приступили, наконец, к своему любимому топанью уже в составе праздничной коробки-строя. И тут вдруг во всей своей красе обнажается порочность военного максимализма и извечного стремления к упрощенчеству. Во время первого же прохождения коробки был выявлен странный эффект, сильно потрясший всех окружающих строй-коробку военноначальствующих. Эффект выражался в расслоении строя по мере его поступательного продвижения вперед. То есть, когда первая шеренга уже готова была завершить свое первое юбилейное прохождение, громыхая где-то в конце плаца — последние шеренги еще топтались в его средине, в районе трибуны с которой удивленными гроздьями свешивались недоуменные военноначальствующие. Попытки повторялись одна за другой, а эффект так и не думал никуда исчезать. А военно-начальствующие все удивлялись и удивлялись. А чего тут было удивляться? Все дело-то было в огульном навязывании злополучных 20-ти сантиметров дорожного просвета всем шеренгам без исключения. Никак не сообразить было военноначальствующим (а ведь им подсказывали), что не может быть одинаковой длина шага у военного имеющего рост туловища в 1 метр и 95 сантиметров и у военного сумевшего за всю свою предшествующую жизнь дотянуться лишь до отметки в 1 метр 70 сантиметров, Еще более низкорослых военных найти было очень трудно, а если таковых все же где-то находили, то к участию в параде не привлекали (как говориться, не родись красивым). Вот и получалось, что частота строевого шага для всех одинакова (задается боем барабана), требуемый и уже натренированный просвет тоже одинаков, а длина шага от шеренги к шеренге меняется. В результате — одинаковое расстояние между шеренгами мирно жующего строя нарушается уже с первым шагом коробки. Ошибка начинает нарастать по мере движения и вот, только что слитная, монолитная воинская строевая коробка в мгновенье ока расслаивается, движения ее начинают напоминать конвульсии деревенской гармошки в руках выпившего «лишку» сельского механизатора.
Как же теперь все это исправить? До генеральных репетиций остается-то всего-навсего две недели. Начальствующие, в панике орут на высоких военных, требуя уменьшить просвет до пятнадцати сантиметров. Тщетно. Чего орать? Вы пять недель вдалбливали в военного эти 20 сантиметров, он, военный, добросовестно гарцевал вокруг придуманных вами ящиков, затем закреплял эти 20 сантиметров в мышечной своей памяти, топая в составе шеренги. И закрепил, довел до уровня врожденного рефлекса. А вы хотите теперь так, что-то там крикнуть, как-то оскорбить военного и рефлекс пропадет. Не получится, придется немного поработать самим, последствия собственной же дури и устраняя.
Теперь военноначальствующие попеременно ходили впереди коробки, стараясь задать приемлемую (для сохранения монолитности строя) скорость коллективного продвижения. При этом они часто и нервно оборачивались, оценивания интервал между собой и самыми высокими из собравшихся военных. Иногда военноначальствующие, обернувшись, вопили истошными голосами: «Ко мне ближе трех метров не приближаться! Первая шеренга — гаси шаг!». (Видимо очень опасались они этого приближения. Напрасно. Особей с такими размерами детородных органов среди военных не наблюдалось).
Наконец, коробка военных вступила в фазу контрольных прохождений. К оценочной деятельности подключаются лица еще более военноначальствующие. Диапазон едких замечаний существенно расширяется. Приведем, как всегда, самые образные и нормативные:
— Равняйсь! Смирно! (По последней команде военный должен зафиксировать все свои суставы и сочленения, временно заглушив протекающие в организме биологические процессы).
Еще более начальствующий ходит вдоль коробки, оценивая качество равнения шеренг и степень оцепенения каждого военного. И вдруг: «Третий справа в четвертой шеренге. Вы что качаетесь, как танк на заборе? А-а-а, да вы еще и улыбаетесь как проститутка? Где начальник курса? Научите к завтрашнему дню своих разгильдяев в строю не качаться, и еще научите его при этом мужественно улыбаться. Доложить. Лично сам проверю. В 5.00. Не качаться и правильно улыбаться».
— Сапоги у идущего на парад военного должны быть начищены так, чтобы даже после прохождения торжественным маршем, военный, отпущенный в увольнение, по отражению в них (сапогах) мог бы контролировать все происходящее под юбкой подруги.
Вот так вот длинно, но образно, местами в стихах. Чем военноначальствующий больше, тем длиннее и образней он изъясняется. Так всегда происходит с высоко военноначальствующими, по мере их отдаления от низменности мелких земно-портяночных проблем остальных военных и погружения в сферы философско-теологические.
По этому поводу, наверное, уместным будет вспомнить следующий анекдот. Встречаются как-то на отдыхе у морского побережья после двадцати лет службы три однокашника, не встречавшиеся друг с другом с самого выпуска из оконченной ими бурсы. Один из них дослужился до генерала, второй до подполковника, а третий только до капитана. Прогуливаются они как-то вдоль морского побережья, неспешно беседуют, друзей вспоминают, молодые свои годы. Несколько выпадает из этой идиллии капитан. Время от времени капитан начинает разговоры о несовершенстве окружающего мира и армейских порядков в частности (кстати, очень не по доброму поминает он парады). Капитан с горечью повествует своим однокашникам о том, что вот он, мол, очень талантлив, во всем давно уже разобрался и тащит свою ратную службу за всех и за вся. Он тащит-тащит, а его словно не замечают, и все время наглейшим образом обходят чинами. А иногда даже, наконец, заметив, сразу задвигают его служить в самые дальние гарнизоны. Слушая эти обычные для неудачника стенания, генерал задумчиво поднимает с берега ракушку и прикладывает ее к уху. По лицу генерала растекается мечтательная улыбка: «Какой насыщенный шум прибоя. Кажется, что эта ракушка впитала в себя всю звуковую гамму морской пучины! Я даже слышу шорохи акул, задевающих плавниками коралловые рифы». «Позвольте-ка, полюбопытствовал подполковник и, приложив ракушку к уху, радостно и подобострастно закивал головой — как вы правы, удивительные звуки, отродясь ничего подобного не слыхивал. Как они все-таки грациозны — эти акулы».
