И не закончил.
Грянул гром. Боги зажали уши.
Вихри закружились по равнине, из бугристой тучи ядовитой пыли взмыл к стратосфере косматый огненно-желтый разлапистый гриб. В багровом небе кружились пылающие ветки, и что-то печально блеснуло в солнечном луче – то ли слеза на дымящемся листке березы, то ли оптический обман.
И – ни следа, как и не было. Словно и не сидел, не окаянствовал, не требовал неприемлемого…
Но чьи это мощные крылья рассекают радиоактивный воздух над выжженной равниной? Чей немигающий взгляд, словно луч прожектора, поймал твое лицо?
Прочь! Слышишь! Прочь! Сгинь, морок, наваждение! Про-о-о-о-чь!
Ближе! Оно еще ближе! Спасите!
Морлоков проснулся на полу, облитый холодным потом. Тяжело дыша, он затравленно озирал комнату. Убаюкивающе светился розовый ночник – стеклянный бюст Иоанна Грозного. Блестели на столике три удобно разложенных пистолета. Маслянисто посверкивала кольчуга орденов на парадном мундире, приготовленном для завтрашних торжеств по случаю дня тезоименитства.
Дверь тихонько отошла, в щель просунулась жестяная рожа охранника с темными провалами глазниц:
– Маршал?
– Вон! – прошептал Морлоков.
Охранник исчез. Морлоков сидел на полу, и его тряс озноб. Легче не стало. Кто-то таился в темном углу, и в другом, и в третьем, зыбко колыхались портьеры, выдавая притаившиеся за ними фигуры, едва слышный шепот доносился от камина, от окна:
– Слыш-шишь? Слыш-шшишь!
– Нет, – прошептал Морлоков, сидя на полу, вжавшись в щель меж спинкой кровати и высоким сейфом. – Нет вас, нет…
– Здес-сь… – шептали призраки все слышнее. – Здессссь…
Порыв холодного ветра взметнул портьеру, засвистал по комнате, оборвал провод, и бюст Грозного погас. Бледный квадрат лунного света косо лег поперек спальни. Обрадованные темнотой, призраки выплыли из углов и заскользили к маршалу. Их белые лица выглядели обычными человеческими, и это было еще страшнее, чем если бы они были синие и клыкастые. Молодые и старые, мужчины и женщины, в форме и в штатском, в мундирах с оборванными погонами, в чем взяли, почти старики и почти девочки, расстрелянные в подвалах, приколотые штыками на этапах, забитые насмерть, изнасилованные, свалившиеся под тяжестью неуложенной в насыпь шпалы, они бесшумно смыкали полукруг, скользя к Морлокову, закостеневшему от страха в своем ненадежном убежище.
Он схватил бутылку, жадно глотнул, обливая вышитую эмблемой МУУ – волчьим солнышком – ночную рубашку, и швырнул бутылку в них, ненавистных.
Бутылка вылетела в окно и глухо рассыпалась далеко внизу.
Призраки молча надвигались.
И тогда Морлоков закричал тихо, тоненько, жалобно, забился, нащупал особую кнопку и бешено давил ее так, словно и она была врагом.
Налилась ослепительным светом огромная люстра. В кабинет вбежали, толкаясь, бросились к нему. Ощущая комариные укусы игл, Морлоков блаженно обвис в цепких, ко всему привычных руках. Теплота разлилась по телу, вытесняя затопившую череп пульсирующую боль. Урча, он грыз таблетки и не чувствовал их горечи. Медленно отпускало. Наконец он, жестами отослав всех прочь, велел погасить свет. Стало темно, врачи ушли. Прислушиваясь к себе, он долго лежал навзничь на ковре, не отрывая от него затылка, размеренно покачивал головой. Мир снова стал спокойным, и он встал, накинул халат, нырнул в потайную дверцу. Долго пробирался по узким ходам, построенным по приказу давно истлевших императоров изобретательным Солари, мимо застывших охранников, мимо истлевших ковров в нишах, где когда-то любили друг друга пылко и незамысловато – в соответствии с духом времени.
Дверца открылась. Морлоков почти бегом пересек комнату и упал на колени перед огромной кроватью с балдахином.
– Это ты? – хриплым со сна голосом пробормотала Наташа. – Опять? Задушат они тебя когда-нибудь…
– Страшно. – Морлоков сел рядом с ней, прижал к груди ее голову. – Душат, давят, подкрадываются… За что? Я ведь не садист, не палач, у меня идея, слышишь, Наташка? – Наташа слышала это в сотый раз и потому молчала. – Натали, милая, это же так просто – все должны быть как все… Идеальное государство – это механизм, как когда-то у ацтеков, исполнительность и четкость, больше ничего не нужно, поэтому жизненно необходимо убирать всех, кто способен внести в механизм ноту разлада, и не важно, как называется эта нота – инициативность, сомнение, популярность в народе, свободомыслие, способность критически рассуждать, талант, гениальность и так далее… Я рыдал, когда повесили того бородатого, он был великий поэт, но он был и нота разлада… А другой был великий ученый, но он был диссонанс… Ну почему они не хотят меня понять и обзывают палачом и дураком? Глупые обвинения, какие у меня выдвигают, – это исключительно в целях стратегии. Глупость загадочна, порой сбивает с толку самых умных людей, с идиотскими обвинениями прямо-таки невозможно спорить и обсуждать их, дикая несуразность в паре с беспардонной ложью – это упряжка, способная обогнать все прочие и умчать на край света… Только бы не расшибло, только бы, только…
– Бедный, – сказала сонная и теплая Наташа, старательно моргая, чтобы не заснуть.
– Без страха нет и не может быть механизма – это отлично понимали и Иван Грозный, и Петр Первый. Петр Третий был преисполнен самых благих намерений, уничтожил тайную полицию, вводил вольности, свободу всем религиям, но вводил все это не кнутом и не плахой, вот его и скинули, а вдобавок ославили недоумком… Драть нужно было и топора не бояться… И Павел – тот здорово понимал насчет механизмов, но мало рубил голов, вот ему апоплексию и оформили. Победителю прощают все… И всех.
Он заплакал, обнял Наташу и жадно стал целовать, словно хотел растворить себя в ней, уйти, исчезнуть, не быть, растаять.
Наташа знала его насквозь, тем не менее по неисповедимо-дурацким законам женской логики, ничего не имеющей общего с подлинной логикой, она его любила. Может быть, даже хотела от него ребенка – кто их, дур, разберет?
* * *
Я трудиться не сумел,
грабить не посмел.
Я всю жизнь свою с трибуны
лгал доверчивым и юным,
лгал – птенцам.
Встретив всех, кого убил,
Всех, кто мной обманут был,
я спрошу у них, у мертвых –
бьют ли на том свете морду
нам, лжецам?
Р. Киплинг
Вторую пятницу каждого месяца Вукол Морлоков принимал челобитчиков. Обставлялось это крайне торжественно, непременно в духе старых патриархальных традиций. На площади перед МУУ стояло высокое кресло с резной спинкой. В кресле восседал Морлоков в парчовом кафтане с маршальскими погонами и в бобрячьей знатной шапке, украшенной волчьим солнышком. Одесную стоял Первый Заместитель в соответствующем охабне и торжественно держал лагун с медовухой. Ошую помещался Второй Заместитель с грудой челобитных. За креслом толпились согнанные для почета заместители заместителей. Цепь сине-малиновых сержантов с карабинами наперевес опоясывала площадь. Поодаль нацелились камерами операторы телевидения.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
