тут неожиданно для Анны поднялся из-за стола подпоручик. Бросив на скатерть смятую салфетку, он подошел к священнику и остановился напротив.
– Значит, немцы, батюшка? – спросил зловеще.
В зале стало тихо.
– Они, чадо! – не смутился священник.
– Может, назовете имена? Чтобы мы знали?
Священник не ответил. Его жирное лицо насупилось.
– Могу помочь, – продолжил подпоручик. – Немец Барклай де Толли, командовал Первой армией. В сражении под Бородино лично водил в атаки свои войска. Под ним убило четырех лошадей. В пятую угодила граната, которая оторвала генералу ногу, и он истек кровью. Немец Буксгевден, командир Астраханского полка, отбил у французов Семеновские флеши, а когда потерял почти всех людей, кинулся на неприятеля со шпагой. Его закололи штыком… Много немцев бились с французами под Бородино, и все не щадили жизни, проливая кровь за Россию.
– А вы, часом, не из немцев будете? – ехидно спросил священник. – Уж больно хлопочете за них.
– Уймись, поп! – внезапно сказал пожилой мужчина – судя по одежде, из небогатых дворян. – А коли из немцев, так что ж? У меня сын в драгунском полку служит, рассказывал, что немцы – бравые вояки, с неприятелем бьются не хуже русских. Лучше глянь! У подпоручика на мундире Георгиевский крест, а его только за бой дают и проявленную в нем храбрость. Где сражались, ваше благородие? Под Смоленском?
– И там тоже, – кивнул Руцкий. – Благодарю, сударь, за поддержку, но батюшка не угадал. Русский я. А насчет Москвы… Ее некому защищать. Под Бородино легла половина нашей армии. Вы не представляете, что там творилось! Трупы лежали в несколько слоев – люди и кони вперемешку. Кровь текла ручьями. Оторванные руки и ноги, головы, разбросанные внутренности… – он махнул рукой и умолк.
– Вы были там? – подошел к подпоручику офицер в ополченческом мундире – тот самый, что принес новость об оставлении Москвы.
– Да, – кивнул Руцкий. – На Семеновских флешах.
– Говорят, уйму народу побило. Расскажите, ваше благородие! – попросил ополченец. – Пожалуйста!
– Просим! Просим! – зазвучало со всех сторон. Подпоручика окружили. Только пристыженный священник отошел в сторону, где и сел в углу.
– Это долгий разговор, – покачал головой подпоручик, – а нам надо ехать. Хотя… Я вам прочту стих, там все сказано.
Он прикрыл глаза и задекламировал:
Мы долго молча отступали,
Досадно было, боя ждали,
Ворчали старики:
«Что ж мы? на зимние квартиры?
Не смеют, что ли, командиры
Чужие изорвать мундиры
О русские штыки?»…
Анна слушала, замерев. Руцкий декламировал, отчетливо выговаривая каждое слово, но это не походило на стихи в исполнении актеров. Не было ни надрывной патетики, ни кривляния. Лицо подпоручика не выражало чувств, а его прикрытые глаза словно говорили: он видит внутренним взором, о чем повествует.
Вам не видать таких сражений!..
Носились знамена, как тени,
В дыму огонь блестел,
Звучал булат, картечь визжала,
Рука бойцов колоть устала,
И ядрам пролетать мешала
Гора кровавых тел…
Анна вдруг увидела перед собой поле, заваленное грудами тел. В них врезались ядра, и тогда в стороны летели руки-ноги и какие-то кровавые ошметки. Вздрогнув, она потрясла головой, прогоняя жуткое видение. Видимо, нечто подобное испытали и другие слушатели: Анна видела, как лица их побледнели.
Изведал враг в тот день немало,
Что значит русский бой удалый,
Наш рукопашный бой!..
Земля тряслась – как наши груди;
Смешались в кучу кони, люди,
И залпы тысячи орудий
Слились в протяжный вой…
Руцкий на несколько мгновений умолк, а затем продолжил:
Такие люди в наше время:
Могучее, лихое племя,
Богатыри, орлы.
Плохая им досталась доля:
Немногие вернулись с поля.
Когда б на то не Божья воля,
Не отдали б Москвы!
На последних словах он сжал кулак и махнул им, будто вбивая гвоздь. В зале на мгновение воцарилась тишина, а затем люди захлопали и загомонили, выражая восторг.
– Это вы сочинили, ваше благородие? – с горящим взглядом спросил ополченский офицер.
– Нет, – покачал головой Руцкий. – Михаил Юрьевич Лермонтов.
– Не слыхал о таком пиите.
– Услышите. Извините, господа, меня ждут.
Подпоручик поклонился и вернулся за стол. Сев, отхлебнул из чашки остывшего чаю.
– В горле пересохло, – улыбнулся в ответ на пристальный взгляд графини.
– Я тоже не слышала о пиите Лермонтове, – сказала Анна. – Когда он успел сочинить? Сражение на днях состоялась. Я узнала о нем, уезжая из Москвы.
В ответ Руцкий только развел руками.
«Это его стихи, – догадалась графиня, – только отчего-то не хочет сознаваться. Точно он. Строй стиха совершенно необычен, такой же был в песне, которую он пел Кате. В России так не пишут. И говорит он иначе: слова непривычные и складывает по-другому. Так бывает у тех, у кого первый язык не русский, а Руцкий родился и вырос за границей…»
У Анны были хорошие учителя – отец не жалел денег для любимой дочери, так что вывод она сделала верный – для уроженки того времени, конечно[35].
– Я бы хотела, Платон Сергеевич, услышать о сражении под Бородино, – сказала она.
– Нет времени, ваше сиятельство, – покачал головой Руцкий. – Нам нужно ехать.
– Платон Сергеевич прав, – подключился Виллие. – Именное повеление не терпит промедления.
– А его не случится, – улыбнулась Анна. – Платон Сергеевич сядет ко мне в дормез, где и расскажет дорогой. Ваш экипаж поедет следом. Отправимся поездом[36]. Кони у меня добрые, вам на станциях их будут менять. Никакого промедления не случится – полагаю, доедем даже скорее. Вместе путешествовать веселее, согласитесь, Яков Васильевич?
– Соглашусь, – кивнул Виллие.
– Тогда пойдем собираться, – сказала Анна, вставая. Следом вскочили со стульев мужчины. За дверями зала Руцкий, поклонившись, отправился к своему сеновалу, а графиня остановила собиравшегося последовать ему Виллие.
– Скажите, Яков Васильевич: ваш спутник действительно так храбр, как я слышала? – задала интересовавший ее вопрос.
– Вы даже не представляете, как, Анна Алексеевна, – вздохнул Виллие. – В Смоленске он командовал полуротой и вышел из города последним, после чего сжег за собой мост. За это государь произвел его в офицерский чин, причем сразу в подпоручики. Под Бородино Руцкий, насколько знаю, два часа бился на Семеновских флешах, отразив три атаки неприятеля. Дрался с французами в рукопашной. Видели, мундир на нем заштопан? Это след от вражеского штыка. Поручика спасли часы – штык угодил в них, иначе мы не имели бы счастия с ним беседовать. Это еще не все. Под Семеновской батальон, где служил Руцкий, отбил
