В тот год в стране не утихала гражданская война. Многим делегатам казалось, что самое главное — это добить врага, наседавшего на молодую республику, очистить родную землю от вражьей нечисти. А Ленин видел дальше. Он звал молодёжь учиться. Самое главное — учиться. И для людей моего поколения сказанное Владимиром Ильичем шестнадцать лет назад оставалось тоже самым главным.
Где бы я потом ни работал, где бы ни находился, я всегда помнил о ленинском самом главном: и в Москве когда отчитывался перед руководителями партии и правительства, и в Жестелеве, когда отвечал на вопроси дяди Фёдора, и в Новочеркасске, где однажды задержался наш состав.
Новочеркасск — город вузов, рабфаков. «Хорошо бы на один из них поступить, — думалось мне, — а потом уж можно держать экзамен: и в сельскохозяйственный институт». Его закончил несколько лет назад старший агроном Щербатых. Он утверждал, что комбайнёру мало знать одну технику. Сельский механизатор, — рассуждал Владимир Петрович, — имеет дело не только с машиной, но и с живым организмом — с зерном.
Хлеба, которые я убирал в разные годы, имели разные биологические особенности. Были среди них и высокостебельные, и низкорослые, ровные, как стена, и полёгшие, запутанные, как будто по ним целый табун лошадей прогнали. Были и легко вымолачиваемые и трудно вымолачиваемые. Один сорт пшеницы можно было косить не более семи дней, а на восьмой зерно начинало осыпаться. А другой сорт мог подождать и даже при полной спелости простоять на корню несколько дней.
Каждое растение требует к себе особого подхода. Если косишь пшеницу «Украинку» — машину настраиваешь на среднюю «ноту», и барабан молотилки делает в минуту девятьсот — тысячу оборотов, зазоры между зубьями следует увеличивать. А когда переходишь на уборку черноусого «Мелянопуса» — берёшь более высокую «ноту», и ход барабана увеличивается до тысячи — тысячи ста пятидесяти оборотов, зазоры между зубьями барабана и декой требуется уменьшить. Убираешь подсолнечник — выдёргиваешь из молотильного аппарата зубья, и вращение барабана уменьшается в два раза.
Не только от полеводов, но и от нас, комбайнёров, Щербатых требовал, чтобы мы знали каждый сорт пшеницы, интересовались его историей, его биологическими особенностями. Владимир Петрович до тонкости знал своё дело. Он совсем не походил на ту «породу» агрономов, о которых теперь поют: «Учит нас любить деревню, а сам в городе живёт».
Правда, в молодости Щербатых жил в городе, работал на руднике имени Артёма. В тридцатых годах комсомол направил его в станицу Морозовскую. Здесь Владимир Петрович заведовал агитпропом райкома комсомола, и молодёжь между собой называла его «большая сила».
Он и впрямь в станице был большой силой: помогал молодёжи устраивать быт, участвовал в комсомольском походе за культуру деревни, мечтал о переделке природы. Говорил горячо, его любили слушать, но сельского хозяйства не знал.
Однажды на собрании его крепко поддел пожилой станичник:
— Скажи, агитация, для чего нам нужны чёрные пары?
— Какие — чёрные? — переспросил не понявший подвоха Щербатых. — Из воды в котлах при нагреве только белые пары получаются…
В избе-читальне раздался раскатистый хохот. Щербатых не сразу понял, в чём дело. Он, городской житель, знал только водяные пары. Для их образования существуют котлы закрытые резервуары. Знал он и о паровых двигателях, и о паровых турбинах, но чтобы вспаханную землю назвать паром — об этом он слышит впервые. Откровением для юноши было и то, что пары разные: чёрные — они же незанятые; поздние или ранние — майские, занятые. И не в котлах их подымают, а пашут обычным плугом, в открытом поле под посев.
Получился конфуз.
Щербатых понял, что нельзя вести агитацию «вообще», что надо самому хорошо знать земледелие. История с чёрными парами заставила морозовского агитпропа засесть за учебники.
Осенью он поступил в Новочеркасский сельскохозяйственный институт, проучился там без малого четыре года, но защитить диплом не удалось. Незадолго до защиты партия послала Щербатых в Шкуринскую.
Ехал в командировку на месяц, а дела сложились так, что пришлось пробыть в станице целых восемь лет. Понравился станичникам молодой, энергичный агроном, и они, как и морозовские комсомольцы, почувствовали в Щербатых «большую силу».
Владимир Петрович дважды защитил свой диплом, своё право называться агрономом: и на кафедре института, где он изучал науки, и в степи, где под его началом год от года выращивались высокие урожаи.
В горячую пору полевых работ Щербатых перебирался из станицы в степь, поближе к хлебам; он по нескольку дней не заглядывал домой; боясь, как бы не упустить чего в поле, не запоздать с уборкой урожая. Летом его беспощадно палило жаркое степное солнце. И осеннее ненастье и злые метели часто застигали агронома в открытой степи, где от станицы до станицы двадцать— двадцать пять километров. Приходилось и ночевать в поле. Но, если бы Щербатых предложили сменить его беспокойную профессию на любую спокойную, он бы только посочувствовал не понимающим его чудакам. Владимир Петрович был твёрдо уверен, что при всех трудностях и неудобствах, которые выпадают на долю агронома, «великое счастье им быть».
Щербатых не раз говорил мне: «Хочешь достичь успехов в агрономии — будь готов отдать ей не четверть и не половину, а всю жизнь…»
— О чём, Костя, задумался? — прервала мои размышления Лида.
— О человеке, которого ты ещё не знаешь.
— О ком же?
— Об агрономе Владимире Петровиче. Он здесь, в этом городе, кончал институт, а теперь в Шкуринской агрономом работает. Душа-человек! Вот приедем в станицу, познакомлю тебя с ним.
… Проехали Ростов, Кущевку. До Шкуринской оставалось рукой подать. Наконец показалась и околица станицы. Смотрю в окно и удивляюсь: весь перрон заполнен народом.
— Что за праздник? — спрашивает Лида.
— Не знаю, право.
К нашему вагону подбегает Афанасий Максимович. В руках у него — большой каравай. Следом — Клава Вороная шагает с цветами. В толпе замечаю Максима Безверхого, Николая Ушакова, Михаила Назаренку, семью Тумановых…
Догадываюсь, друзья решили прямо на вокзале устроить торжество. Признаться, такой встречи я не ожидал. Юлия Ивановна протягивает мне свежий номер районной газеты. На первой странице напечатана телеграмма секретаря Азово-Черноморского краевого комитета партии и председателя краевого исполнительного комитета депутатов трудящихся, адресованная мне:
Поздравляем с высочайшей наградой правительства — орденом Ленина. Уверены, что вы будете и в дальнейшем работать по-стахановски, чтобы закрепить славу лучших комбайнёров страны за Азово-Черноморьем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
