Андрей схватил кружку и жадно выпил все, что в ней было, — ему нужно было восстановить силы, организм был сильно обескровлен. Потом он заставил себя съесть холодную замазку-кашу и кусок хлеба.
Подкрепившись, Андрей лег на спину и, преодолевая муть в голове, стал думать: «Итак, никаким освобождением и не пахнет — это фарс для черни, никто и не собирался никого освобождать. А значит, они точно меня убьют, и очень скоро, чтобы никто не знал, что случилось. Мол, получил свое бабло и уехал из города. Потому и в одиночную камеру засунули. Ну что ж, в ближайшее время все должно разрешиться — вероятно, скоро я узнаю, чего они от меня хотят».
Прошло несколько часов, прежде чем Андрея удостоили посещением. Это был тот самый адепт, который казнил семью купца.
Он подошел к решетке, долго рассматривал узника, затем с ноткой уважения сказал:
— Ты меня удивил. Еще никто не выживал на арене Круга. Наверное, слабоваты стали бойцы, зажрались, заплыли жиром. Умеют только женщин и детей резать, а это мы и сами умеем неплохо, не правда ли? — Он усмехнулся, показав белые острые зубы. — Что так смотришь на меня? Ненавидишь, наверное, да? Представляю, каково было твое разочарование, когда вместо ста золотых и земли ты получил одиночную камеру. А что ты думал, мы будем отпускать боголюбов живыми и награждать их? Живите дальше и славьте своего бога? Это же бред… Враг должен быть уничтожен, никакой жалости и снисхождения. Твоя смерть угодна Великому Господину, от твоей смерти у нас прибавится силы. Зачем я тебе это рассказываю? А чтобы тебе было еще мучительнее, чтобы ты умирал в больших страданиях, чтобы понимал, что умрешь, а изменить ничего не можешь! Ну, что скажешь, боголюб? Как тебе тут, в камере? Как нравится у нас в гостях?
— Клянусь, тварь, когда выберусь, я найду тебя и убью. Ты жив сейчас только потому, что стоишь с той стороны, за решеткой. Войди сюда, и ты умрешь, чего бы это мне ни стоило. Такие твари, как ты, не должны жить! — Андрей закашлялся отбитой грудью и сплюнул на пол кровавый сгусток. — Давно надо было отправить тебя к твоему господину, он найдет тебе местечко в аду.
— Приятно слышать твои грозные речи, — усмехнулся адепт. — Это означает, что у тебя сохранились какие-то силы, и ты доживешь до жертвоприношения, и поживешь подольше, доставляя нам удовольствие своими мучениями. Я буду резать тебя кусками — вначале отрежу тебе все пальцы, потом уши, нос, кастрирую тебя, потом буду отрубать ноги и руки по кускам, и ты все это время будешь жить и видеть, как мы твоим мясом кормим собак, а лучшие куски будут съедать наши прихожане. Потом мы посадим тебя на кол, и ты будешь умирать долго и мучительно.
— Да ты ведь психически больной! У тебя не бывают припадки, когда ты пускаешь пену и дергаешься? Уверен, бывают — только больной на голову может наслаждаться страданиями других. Тебе нельзя жить, задумайся, ты не нужен этому миру!
— Сегодня в полночь ты узнаешь, кто нужен этому миру, а кто нет, — многообещающе усмехнулся адепт.
За Андреем пришли примерно через два часа. Не дожидаясь ударов и пинков, он сам поднялся на ноги и пошел за конвоирами — от пассивного сопротивления толку никакого, а здоровья осталось не так много, надо беречь силы.
Рана на боку не кровоточила, залепленная присохшей рубахой, но болела ужасно — ее дергало, и, похоже, начиналось воспаление. Он шел за стражниками и думал: «Неужели все? Неужели все так и кончится, не начавшись? Зачем Господь послал меня сюда? Освободить мир от скверны или отбывать наказание в этом аду? Наверное, второе, и скоро я встречусь с Сатаной, ну что ж, я всегда знал, что окажусь в аду. Видимо, пришло мое время…»
Страдальца погрузили в знакомый фургон — теперь он был тут один. Дверь фургона захлопнулась, колеса заскрипели, и Андрей отправился в свой последний путь. Последний? Он выругал себя матерно. Пока жив — надеюсь! Еще не вечер! Он силен, быстр, пока что жив! Нечего раньше времени себя хоронить!
Фургон остановился после получаса скрипения и колыхания, дверь открылась, и Андрей увидел самый крупный собор города. У входа, освещенного факелами, лениво прохаживались несколько гвардейцев. Пламя факелов колебалось, трещало и воняло маслом и гарью. Вечерний легкий ветерок холодил тело, и Андрей поежился.
— Что, замерз, боголюб? — хохотнул выпускавший его стражник. — Сейчас тебя погреют. Шагай давай, ублюдок!
Солдат сильно хлопнул его по спине, Андрея пронзила острая боль, и он едва сдержался, чтобы не застонать. «Ну нет, я не доставлю вам удовольствия своими стонами… Двинуть ему, что ли?.. Руки связаны… да еще поломают сейчас, толку-то его бить, когда бежать нельзя… пока нельзя. Подожду, что будет дальше».
Его ввели в собор — обстановка ему уже была знакома: иконы с дьявольскими ликами, сцены человеческих жертвоприношений, смрад. Внутри находились несколько десятков прихожан, видимо, из самых состоятельных семей города — они были богато одеты, обвешаны драгоценными украшениями. Его провели к столбу, укрепленному возле алтаря, и привязали к нему, заведя руки назад. Ноги стянули шнуром, довольно плотно, так что через несколько минут он уже перестал их чувствовать, и Андрей угрюмо подумал: «Часа два в такой позе, и я вообще никогда не смогу встать на ноги — просто отвалятся от гангрены».
Началась черная месса.
Прихожане подходили к исчадию и пили какую-то жидкость — вероятно, туда был подмешан наркотик, потому что у них сразу стекленели глаза, краснело лицо, а тела блестели от пота. Андрею это было хорошо видно, так как большинство прихожан уже были голыми до нитки — они скинули с себя одежду, оставшись только в украшениях. Вся эта возбужденная толпа скакала, орала, славила Сагана, многие совокуплялись прямо возле алтаря, оглашая собор криками и стонами.
Один из исчадий скрылся в одном из приделов и вскоре вернулся с розовым комочком — Андрей с ужасом обнаружил в его руках младенца, мальчика, шевелящего ручками и ножками и кричавшего во весь голос.
Младенца положили на алтарь, и все снова начали гнусаво завывать:
— Саган! О-о-о! Саган! О-о-о! Саган!
Исчадие занес над младенцем кривой вороненый нож, и толпа начала скандировать:
— Бей! Бей! Бей!
Нож опустился, и крик младенца оборвался. Исчадие вознес вверх окровавленные руки, провел ими по своему лицу, оставляя кровавые полосы, и запел:
— Саган, прими жертву! О-о-о Саган! О-о-о Саган!
Толпа бесновалась еще пуще, некоторые падали в судорогах и пускали пену, на Земле бы сказали, что они одержимы бесами. Впрочем — разве это было не так?
Потом оргия продолжилась, а исчадие подошел к Андрею, с отвращением наблюдавшему за происходящим, и сказал:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
