Читаем без скачивания На дорогах войны - Георгий Красковский

— Что там, отец? — заглянула она солдату в глаза.

— Горе, — сказал он одним словом. — Дай тебе бог остаться живой в этой беде. — Солдат тронул поводья. Бричка с высокими бортами и соломой, на которой лежали тяжело раненные, тихо заскрипела колесами.

Волга вздымалась взрывами водяных столбов, грохотом подходившей техники, многоголосой речью прибывших полков. Здесь была передовая линия фронта.

На правый берег переправились ночью. Днем это сделать было нельзя. Переправа держалась под обстрелом немецкой артиллерии и самолетов.

Улицы города угрожающе молчали. В небе вспыхивали ракеты, выхватывая из тьмы искалеченные каркасы зданий. Трудно себе представить, что когда-то в них жили люди, белели в окнах занавески, раздавался детский смех. Дома зияли холодными безмолвными провалами.

Полк расположился в районе завода «Красный Октябрь». По соседству справа завод «Баррикады», а чуть севернее — тракторный, южнее — Мамаев курган.

Санитарная рота полка заняла свой пост на берегу реки у шестьдесят второй переправы. В крутой глиняный берег была врыта бог весть откуда взявшаяся чугунная плита. Она образовала что-то вроде стенки шалаша и защищала от осколков, когда начинался обстрел переправы.

Раненые все подходили и подходили. Казалось, этому потоку не будет конца.

Тамара думала об одном: скорей бы кончилась эта ночь. Все-таки днем можно будет соорудить какой-нибудь блиндаж, и тогда обрабатывать раненых будет легче. Но ночь не проходила. Санинструкторы подносили и подводили перевязанных бойцов. Нервное напряжение достигло предела. Потом она будет мечтать, чтобы скорей проходил день и чтобы тьма скрыла столпившиеся у переправы потоки людей. Тогда не будет прицельного огня и тогда смерть не будет так жестоко, почти в насмешку, косить человеческие жизни. Это была ее первая ночь на войне, рядом со взрывами и перестрелкой, рядом со смертью. Она уже насчитала шестой десяток обработанных ею и переправленных на левый берег раненых. Руки отказывались держать скальпель. Мышцы предплечий деревенели. Глаза щипал едкий пот. Ночь не принесла прохлады. Воздух был душный, прогорклый, настоенный на дневном зное, перемешанный с пылью и пороховой гарью.

Подошел старший полковой врач Чернов. Он только что побывал в батальонах, проверил санитарные посты. Присел на какой-то ящик, опустил голову на руку и закрыл глаза. Для него это была далеко не первая бессонная августовская ночь 1942 года. Был он обросший, выбившийся из сил. Но тут же поднялся, в глазах с трудом пробилась улыбка.

— Ты знаешь, военврач Шмакова, я верил, что на тебя можно положиться. Сначала, правда, засомневался: что ты, такая крохотная, будешь здесь делать? А ты вон какая. Молодец! Знаешь, о чем я подумал: почему душа в одном человеке огромна, если сам он даже невелик, а в другом — всего с ноготок, не приметишь. Почему? — И он рассмеялся. Он не давал указаний, как старший полковой врач. Просто с ним становилось легче. Оттого, что он просто говорил с тобой на «ты», как с другом, оттого, что он не бросался громкими словами, и оттого, что верил в тебя. И поэтому весь ужас творившегося на твоих глазах не казался неизбывным. И она знала, что все это — смерть, бинты, кровь, скальпель — все рано или поздно закончится самым желанным, имя которому — победа. Но предстояло еще много пройти и испытать, чтобы вслух произнести это слово, которое в сердце было всегда. И военврач Василий Чернов одним присутствием своим вызывал в людях эту твердую уверенность в победе.

Заснула всего лишь на часок-другой. Чернов решил не мотаться больше этой ночью по позициям полка, а заменить ее, потому что понял: на второй сотне раненых солдат она просто свалится с ног. Для нее — это первая ночь.

С утра начался шквальный огонь. Санитары, ночью сооружавшие блиндажи, направились на передовую. Шмакова снова принимала раненых, обрабатывала их и отправляла к переправе, на левый берег. Чернов заканчивал крыть крыши блиндажа. Медпункт переместился в укрытие. Было оно сделано наспех, из случайных досок. Но все-таки это было укрытие.

Раненые прибывали целыми партиями. Одна за другой. Без интервалов. Тамара понимала: в нескольких сотнях метров от нее грохочет бой. И неизвестно, что будет через несколько дней и даже часов… Пришла весть, что в районе Дома специалистов немцы пробиваются к Волге, стремятся перерезать плацдарм надвое.

Она работала молча, сосредоточенно, не произнося ни слова. Ее фронт был здесь. И поэтому она должна делать свое дело твердо, без паники. Потому что она первая, кто решает будущее раненого бойца: останется он жить или больше никогда не вернется в строй. Потом он попадет в тыловой госпиталь, и уже там люди в белых халатах будут не спать ночами, чтобы вернуть человеку жизнь, а Родине — солдата. Но в первую схватку со смертью вступает она. И это тоже бой. Настоящий, требующий нечеловеческих усилий и воли. Немцы бомбили переправу. Кипела не только вода, но и прибрежный песок. Бомбы рвались у самых блиндажей, куда тянулась длинная цепочка раненых.

«Только бы не упасть, только бы хватило сил», — думала военврач Шмакова. Пальцы рук немели. А поток раненых не убывал. На носилках принесли артиллериста с перебитой рукой. Он потерял много крови, был бледен. Казалось, жизнь оставила его давно. Надо было принимать срочные меры. Надо было с кем-нибудь посоветоваться. Но капитана Чернова не было в блиндаже. Он окопался в окопе, установил противотанковое ружье, задрав его кверху, и стрелял по немецким самолетам. Они издевательски низко спускались над катерами, баржами, лодками, принимавшими на борт раненых солдат и ополченцев.

Жизнь артиллериста была на волоске. Нужно ампутировать руку. Иначе гангрена и тогда — смерть. Никаких условий. А главное — опыта. Но она решается. Потому что, если солдата и доставят в госпиталь, будет уже поздно. Потом в дыму и грохоте боев она сделает еще не одну ампутацию и спасет не одну человеческую жизнь. Но эта, первая, запомнится надолго, как первый жизненный экзамен, как испытание на прочность, выносливость и стойкость.

Шел поток раненых, а Шмакова работала, не проронив ни слова. Скулы ее были сжаты, а нервы натянуты, как струны в большой мороз.

Наверное, она могла бы не выдержать. Потому что всему бывает предел. Перегрузки на прочность тоже вкладываются в нормативы. Здесь нормативов не было. Просто она видела людей, видела их глаза. И читала в них святую ненависть к врагу и надежду и веру в то правое дело, которое они отстаивали своей жизнью. И она знала, что нужно окаменеть еще на сто дней, на двести, а если потребуется, на годы, чтоб не уйти отсюда. Потому что дальше идти некуда. Потому что здесь фашистскому зверю должен быть сломлен хребет. А иначе погибнет все самое светлое, что сделали на земле люди, погибнет ее мечта. Мечта ее юности. Ведь ей еще так мало лет. Всего двадцать три… И жизнь только начинается.

В сентябре полк перекинули к Мамаеву кургану. Положение оставалось сложным. Враг бросил на штурм города огромную технику и сотни дивизий, вооруженных с головы до ног.

Более двадцати суток пылает город. А армады бомбардировщиков круг за кругом штурмуют и бомбят позиции защитников волжской твердыни. Сотни самолетов каждый день сбрасывают свой смертоносный груз на окопавшихся солдат, на полки, подвинувшиеся к Мамаеву кургану, занятому немецкими войсками.

По нескольку раз в день дивизия Батюка, в которой служит Тамара Шмакова, пытается овладеть высотой.

Медсанрота полка — у подножия кургана. В сутки приходится обрабатывать до трехсот раненых. Уже нет полкового врача Василия Чернова. Он погиб от разорвавшейся бомбы, защищая блиндаж противотанковым ружьем. Это случилось на глазах у Тамары. Он пытался сбить хоть один самолет. Они давно приметили его, немецкие асы. Им легко было сверху воевать с этой одинокой огневой точкой, с этим, как им казалось, обезумевшим наводчиком, охраняющим раненых солдат не только бронебойными патронами, но и невиданной душевной дерзостью. Им было видно сверху и его лицо, и глаза, и широко открытый рот. Они только не слышали, что он кричал им. Они догадывались, о чем он кричал им! Удар разорвавшейся бомбы был точным. Толстый слой обрушившейся земли похоронил капитана. Старшим полковым врачом назначили Тамару Шмакову. Теперь она отвечала за медицинскую службу полка. Она знала, что ей трудно будет заменить Чернова, который умел не только организовать работу в батальонах и обрабатывать раненых, но и, если надо, — биться в схватке с врагом. Силы временами оставляли ее. Кромешный ад Мамаева кургана было трудно перенести. Она видела, как не выдерживали мужчины.

В санроту прислали нового хирурга. Совсем юноша, только что со студенческой скамьи, он бледнел от разрывов бомб. Руки тряслись у него, когда он брал в руки скальпель. И тогда он садился на табурет, опускал голову на руки и так сидел, не поднимая глаз. Он стыдился своей слабости и ничего не мог с собой поделать.