class="v">
Стинг, отголосок… Стинг. Смотрит. Схватывает взглядом
сквозь рассыпающиеся крупицы времени.
Ру-у, ру-у, ру-у…
Взгляд — старое золото,
золото, где тлеет огонь.
Стинг, отблеск… Стинг.
Я, ища тебя,
наконец понимаю, каким должно быть живое.
Нэ-э, нэ-э, нэ-э…
Мгновение движения в толще теней.
Стинг, отсвет… отсвет… отсвет… Стинг.
Снова эти звукоподражания. Юмэ начинала тихо, почти шепотом, монотонно. Но на «ни, ни, ни» голос ее поймал ритм, а к концу стихотворения в нем зазвучало пламя. Казалось, призрак кота Стинга, исчезнувшего без следа, снова пронесся мимо — прозрачный, стремительный, золотоглазый. Юмэ читала так, словно видела его прямо сейчас.
Я тихо захлопал, но тут же, почти неосознанно, сказал:
— Такое чувство, будто призрак Стинга здесь. Всюду, вокруг.
Юмэ слегка склонила голову.
— Ты давно с ним не виделась?
— Да. Но со Стингом… всегда кажется, будто он может появиться в любую секунду, и это будет абсолютно естественно.
— Я бы хотел встретиться с ним. И с Эри… И с другими котами тоже, с теми, кого еще не видел.
Юмэ отвела взгляд. В комнате повисла тишина, полная невысказанных слов. Я ощутил, как во мне рождается вопрос — чужой, рискованный, но неотвратимый.
— Скажи, Юмэ-тян… как давно ты работаешь в этом баре?
Она слегка вздрогнула, губы приоткрылись, но слова так и не вышли. С ее губ сорвался только тихий вздох.
— Я… — только и смогла произнести она, опустив глаза в блокнот.
— Знаешь… Стинг загадочный. Но и ты, Юмэ-тян, тоже очень мистическая.
Внутри меня словно раздался строгий голос: остановись, не иди дальше. Но я не смог себя остановить. Я был охвачен тем самым «отсветом, отсветом» из ее стихотворения.
— Прости, Юмэ-тян…
— Ничего страшного, — тихо отозвалась она.
— Знаешь, то, что мы можем читать друг другу стихи, — это большое счастье. Но… — я запнулся. — Ты ведь не дала мне свой номер. Я хочу быть честным с тобой, поэтому скажу прямо: меня это потрясло.
— Да… я понимаю. И помню, что не дала свой номер.
— Могу я спросить кое о чем?
Юмэ не ответила. Она стояла у окна, прижимая блокнот к груди, словно щит. Лунный свет стекал по ее лицу, делая его бледным и неприступным. И все же я решился:
— У тебя есть любимый человек?
Она замерла. Мгновение, как показалось мне, длилось целую вечность. Потом, не поднимая головы, Юмэ едва заметно кивнула.
— И это… человек по имени Сёта?
— Да.
Тьма упала на меня тяжелой гирей. Все оказалось именно так, как я боялся. Сковавшее оцепенение лишило меня дыхания.
— Но теперь это уже неважно, — тихо сказала Юмэ. — Я не знаю, куда он исчез.
— Этот… человек по имени Сёта? Он тоже исчез?
— Люди ведь тоже пропадают. И коты.
— Да, понимаю… — кивнул я как-то не очень уверенно.
В голове роились вопросы, но сил задавать их больше не было. Раз у Юмэ есть любимый, мне нельзя шагать дальше. И я уже готов был уйти, как вдруг она продолжила:
— Я жалею, что не дала свой номер. Просто… у меня есть одно обстоятельство.
— Ты… замужем? — решил я сразу уточнить худшее.
— Нет, — резко покачала головой она. — Я…
Слова оборвались. Она подняла взгляд. Левый глаз — ее привычный, открытый. Но и правый сиял, отражая огни ночного Синдзюку. Оба глаза дрожали, словно два светящихся челнока, наполненные влагой.
Я встал. Ее взгляд метался между моими глазами и грудью. Я сделал шаг — и она отвернулась. Но на следующем шаге снова встретила мой взгляд. Не став медлить, я обвел рукой ее спину и осторожно притянул к себе. Блокнот выскользнул из ее рук и упал на пол. Я обнял ее обеими руками.
— Я… — прошептала Юмэ.
Но я закрыл ее губы своими. Ее руки тоже обняли меня, и я прижал ее тело к себе сильнее. Она выдохнула, ее тело изогнулось, поддавшись моим жару и настойчивости.
— Юмэ-тян… — шепотом позвал я и снова, и снова коснулся ее губ.
Лунный свет, бледный, как после долгого пути, мягко окутывал нас, а кошки окружили молча, не запевая своего хора, а лишь глядя, словно свидетели.
— Юмэ-тян…
— Да? — спросила она тихо, голос ее слегка дрожал.
— Давай создадим книгу стихов. Вместе.
Я говорил это, почти не отрываясь от ее губ. Юмэ выдохнула — звук, похожий на тихую муку и сладкое забвение, — и прошептала:
— Да, давай…
— Стихи о котах, что скажешь?
— Прекрасная идея. Чтобы осталось свидетельство: они были здесь, даже когда этого места уже не будет.
— И мы можем опубликовать ее… — дополнил я свое предложение, помолчав.
— Не думаю, что это хорошая идея. Пускай эта книга будет только для нас.
— Хорошо, как скажешь. Как бы ты хотела ее назвать?
— «Коты Синдзюку»… так бы я хотела.
Я снова прижал ее к себе, крепко, почти до боли. Мы целовались в лунном свете, и мне чудилось, будто это пространство оторвалось от города и стало настоящим отдельным миром. Миром, где мы стояли вдвоем, окруженные кошками. Все вокруг показалось зыбучими песками. Не только руины — даже небоскребы однажды рухнут и обратятся в прах. Синдзюку — река песка, утекающая вместе со временем.
И все же, подумал я, мы, что сейчас обнимаем друг друга и складываем стихи среди котов, пытаемся оставить нечто, что не уйдет с этой рекой. Нечто, что останется, как след на воде, не просто отсветом.
Глава 10
Спустя несколько дней меня вызвал Нагасава-сан. Бар оказался крошечным, спрятавшимся в переулке неподалеку от перекрестка Ниси-Адзабу. Ночь была холодной и дождливой, в прогнозе обещали, что к полуночи дождь сменится снегом. Я не знал, зачем меня позвали. После истории с подставкой для ручек я был готов к худшему. Вероятнее всего — к увольнению. Я уже почти смирился.
В назначенное время я распахнул дверь. Нагасава-сан сидел за стойкой и, к моему удивлению, махнул мне рукой с улыбкой. Рядом с ним устроился комик из Кансая, недавно появившийся и на других каналах. Судя по лицам, оба уже успели выпить не по одному виски с водой.
— Вот он, тот самый, о ком я рассказывал. «Парень с пятьюстами вопросами».
— Ого, пятисотвопросовский? Ну ты даешь! Мы тут только что обсуждали, какая же сила воли нужна, чтобы их сделать.
Смущенный, я поздоровался с комиком, сел рядом с Нагасавой и заказал тот же виски, что пили они. В динамиках негромко звучала босанова Жуана Жилберту. Атмосфера была совсем иной, чем в привычном мне баре. За стойкой стояли две женщины модельной внешности, в дорогих платьях. Интерьер был простым,
