От неожиданной, а потому ещё более тёплой и лучистой улыбки следователя девушка так растерялась, что не сразу сообразила, что тридцатого февраля не бывает. Господин Корсаров шутить изволил, а она глупышкой провинциальной себя в глазах человека столичного выставила, досадно, право!
- Вольно Вам шутить над провинциальной барышней, - обиженно пропыхтела Лизонька, но тут же попыталась взять себя в руки и вернуть беседу в русло сугубо деловое. – Так каким будет Ваше условие?
Алексей Михайлович плечами пожал:
- Оно просто и понятно: в дела следствия не вмешиваться, вопросы задавать исключительно мне и шёпотом.
- Как прикажете, Ваше Высокоблагородие, - фыркнула Елизавета Андреевна. – Прикажете отправляться?
- Позвольте Вашу ручку, сударыня, - Алексей протянул девушке ладонь, помня о том, что дороги в России-матушке всегда оставляли желать лучшего, а башмачки для дам в начале двадцатого века шило более модные, чем практичные.
Лизонька протянутой руки не приняла, плечиком повела, улыбнулась томно, копируя кузину Александрину, коя всегда вела себя так, словно на сцене Александринского театра в главной роли блистает:
- Благодарю за предложение, господин Корсаров, но вынуждена его отклонить, дабы у Вас не сложилось обманчивого впечатления, что я Вам навязываюсь.
«Вот ведь зараза, - восхитился Алексей, коего всегда восхищало проявление характера, - на вид такая вся примерная и послушная, словно кошечка пушиста, а у самой в мягких лапках коготки спрятаны! Пожалуй, власти-то над собой мужу она немного даст, как бы вообще Петенька под каблучком жёниным не оказался».
Мысль о том, что Елизавета Андреевна станет женой Петра Игнатьевича, Алексея царапнула неприятно, словно щепка, невесть как объявившаяся на гладкой ошкуренной скамейке. Корсаров досадливо головой мотнул, словно муху назойливую прогонял и невольно шаг ускорил, точно хотел убежать от неприятных размышлений. О том, как будет за его широким шагом поспевать Елизавета Андреевна, затянутая в корсет и облачённая в зауженное, согласно последним модным веяниям платье, да ещё и узких ботиках на каблучках, Алексей Михайлович не подумал, да и когда раскаяние мелькнуло, спешно его в сторону отодвинул. Право слово, он и так излишне много стал сей барышне размышлений посвящать, а сие для сердечного спокойствия не полезно.
Лиза
Кормилица Ульяна таких, как господин Корсаров, называла коротко и ясно: каженник. Вроде бы и не увечен, не калечен, да и невезучим излишне его не назовёшь, а есть в нём какая-то червоточинка, коя и ему жить спокойно не даёт, и других настораживает, заставляя подозрительно присматриваться и гадать, что же не так с добрым молодцем?
Вот и господин Корсаров такой, с вывертом, казалось бы, образованный благовоспитанный человек, а порой такое сотворит, словно бес в него какой вселится. Сейчас, например, сначала шутил, откровенно забавлялся мной, словно овечкой на лугу или бабочкой на цветке, а потом помрачнел и понёсся, ровно конь необъезженный. Самое обидное, даже не оглянулся ни разу, дабы проверить: успеваю я за его размашистым шагом или уже давно и безнадёжно отстала. А может, это он специально так спешит, надеется, что я отстану и к Алесе не попаду? Может, зря я перед ним разоткровенничалась и про тётушкин запрет обмолвилась?
Моя ножка с размаху опустилась на острый камень, протаранивший, как мне в первый миг помстилось, многострадальную ступню насквозь. Я взвыла в голос, из глаз брызнули горькие слёзы боли и незаслуженной обиды. Да что же это такое, право слово, почему я такая неуклюжая, почему мне так не везёт?!
Тёплые сильные руки, затянутые во вкусно пахнущие кожей перчатки, легли мне на плечи, утишая боль и укрощая раздражение и обиду. Я поспешно смахнула слёзы со щёк и опустила голову, пряча следы собственной слабости. Господину Корсарову моих слёз точно видеть не стоит, если он поймёт, что мне больно, сразу домой отправит и больше никогда меня с собой не возьмёт, решив, что я изнеженная барышня.
- Что случилось, Елизавета Андреевна?
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Вопреки моим опасениям, голос господина следователя звучал мягко и успокаивающе, в нём не было даже тени раздражения, досады или злорадства. Я горестно носом хлюпнула, тщетно пытаясь унять дрожь в голосе:
- Камень острый в ногу попал. Ступить больно.
Следователь глубоко вздохнул, на щеках его желваки проступили, раздражение выдавая, но голос остался прежним, доверительно-убаюкивающим:
- Позвольте, я посмотрю, что с ногой.
Я прикусила губу, досадуя на не вовремя пробудившуюся стыдливость. Право слово, не съест же он меня и даже не понадкусывает, можно подумать, раньше Алексей Михайлович ножек девичьих не видел! Я подобрала подол, совсем чуть-чуть, не выше щиколотки, и робко протянула ножку к господину Корсарову.
- Елизавета Андреевна, Вы не будете возражать, если я сделаю вот так?
Меня взяли за щиколотку, приподняли мне ножку, и это простое прикосновение заставило меня мучительно покраснеть и прикрыть глаза. Господи, что я только делаю, а если увидит кто? Сраму же будет не обобраться! Подумав о том, что скажет и сделает тётушка, если узнает о моём неподобающем поведении, а паче того о том, как огорчится Петенька, я испуганно вздрогнула и поспешно отпрянула. От резкого движения ступню пронзила боль, от коей я не сдержалась и вскрикнула.
- Елизавета Андреевна, - в голосе Алексея Михайловича зазвучали резкие скрежещущие нотки, - я не кусаюсь и Вас совершенно точно не съем. Помимо этого, я не маниак, не чумной и не прокажённый, так что шарахаться от меня тоже не стоит. Я ничего дурного Вам не сделаю, просто посмотрю, что с Вашей ногой и окажу посильную помощь. В самом худшем случае, на руках отнесу в дом господина Васильева и сдам Вас лично в руки Вашему ненаглядному жениху. Мне уже можно приступить к осмотру, или я был недостаточно убедителен, а потому Вы не в силах победить стыдливость девичью?
Честное слово, я и не знала, что можно словами, точно плетью отхлестать, при этом ни единого грубого слова не произнеся! Видимо, прав был дядюшка, Иван Витольдович, важно не только то, что говорит человек, но и как он это делает. Господина Корсарова моя стыдливость, кою он считает совершенно излишней, раздражает, и хоть ни единого слова упрёка он себе не позволил, его тон опасно балансирует на грани приличий. А раз так, не будем сердить господина следователя ещё больше, проявим мудрость и понимание.
- Прошу меня простить, Алексей Михайлович, я не хотела Вас обидеть, - я вежливо улыбнулась, стараясь побороть волнение, железным обручем сковывающее мне грудь. – Я с благодарностью приму Вашу помощь.
В карих глазах отчётливо читалось что-то похожее на облегчение со снисходительным одобрением, мол, давно бы так, но, стоит отдать ему должное, опускаться до милостивой похвалы моему благоразумию господин Корсаров не стал. Поклонился молча и занялся моей многострадальной ножкой, действуя столь почтительно и бесстрастно, что даже самый суровый критик не нашёл бы в происходящем ничего предосудительного. Вот интересно, откуда это у столичного следователя такой солидный, сразу чувствуется, медицинский опыт? Или в столице обучают иначе, не только законы знать и преступников ловить, а ещё и раны перевязывать и боль утишать? Терзаться неизвестностью я не захотела, да и молчание меж нами царило какое-то напряжённое, словно перед грозой, а потому я решила, что от крохотного проявления девичьего любопытства вреда не будет.
- Алексей Михайлович, Вы позволите задать вам один вопрос?
Господин Корсаров насмешливо бровь дугой изогнул:
- Разумеется, задавайте, сударыня, особливо, если Вы уверены, что ограничитесь одним вопросом.
Вот ведь шип терновника, так и норовит уколоть ежечасно! Я кулачок сжала, раздражение подавляя, улыбнулась сладенько, ресничками хлопнула и прощебетала, точно Ниночка, кою тётушка громогласно называет весьма бестолковой особой:
- Алексей Михайлович, а кто Вас научил боль утишать?
