кольца в моей комнате не обнаружили. Слуги, посланные к гойделу Аеку, за каким-то Чораем просившему у целительницы ненужное лорду Викону средство, тоже вернулись ни с чем: после окончательного расчёта никто более не видел ничем не примечательного мужчину средних лет по имени Аек Ригс. Ни жены, ни детей у него не было, а родители несколько последних лет, которые он проживал в замке Бэкхеймов, с ним не общались. Единственная ниточка оборвалась, агент Урбак обещал объявить пропавшего в розыск, но все понимали, что шансов на поимку то ли беглеца, то ли ещё одной жертвы мало до крайности. Вблизи замка располагался глухой лес, с другой стороны — река, пусть и покрытая льдом, но угрожающе чернеющая рыбацкими лунками, так что возможностей сгинуть у бедолаги или негодяя Аека было бессчётное множество. После празднования дня рождения леди Асгаи все были уставшие и по большей части нетрезвые, и господа, и слуги, все разошлись по своим комнатам, и никто ничего не слышал и не видел. Старый Алс, живущий в соседней от хозяина комнате — в том числе.
Таким образом, недовольный до крайности гойдел Миёс таки уехал, клятвенно пообещав вернуться через одну солнечную фазу и настоятельно рекомендуя никому «не делать того, о чём впоследствии придётся пожалеть». Что понимал под этими угрожающими словами агент королевской полиции пятого ранга — оставалось только догадываться.
В замке готовились к похоронам: тело лорда Викона удерживать в полицейском морге больше не имело смысла. После этого печального, суматошного, но неизбежного и краткосрочного мероприятия жизнь всех обитателей замка должна была вернуться в прежнюю колею. Лорд Лавтур уже зажал меня между вторым и третьим этажом, судорожно обшарив руками, словно в поисках чего-то спрятанного в недрах моего белья, слюняво дыша в ухо и уверяя, что всё непременно будет хорошо, он верит, что этот бред и кошмар — нелепая ужасная ошибка, и ночью докажет, что его любовь ко мне ничуть не угасла. Я покивала, испытывая огромное желание двинуть ему коленом в пах, и одновременно думая о том, что для меня, единственной в замке Бэкхеймов, всё поменялось кардинально: начался обратный отсчёт дней.
Дней, отпущенных мне на жизнь.
Разумеется, лорд Ликор был совершенно прав: если дело об убийстве нужно раскрыть любой ценой, я — идеальная кандидатура на роль преступника. Никто за меня не вступится. Никто не поднимет шума. Даже простые жители Хорренхая будут лишь удовлетворённо трясти головами, мол, Его Величество может узаконивать любую мерзость, а для народа женщина для утех — всего лишь привилегированная отмытая бордельная подстилка, туда ей и дорога, к Железной гойде.
Единственный человек, на кого стоило рассчитывать, была я сама. Но, придя от лорда Ликора с лицом, горящим от какого-то нелепого после пяти лет такой жизни стыда, в свою разворошенную в результате обыска комнату, которую заплаканная Лиока тщетно пыталась привести в порядок, взглянув на небрежно выброшенные на пол бельё и платья, помятую книгу по математике, подаренную еще лордом Соделем, я только молча упала на кровать лицом к стене. И, наверное, не вставала бы весь следующий день, если бы не необходимость выпить проклятое зелье от чадозачатия. Его принесла мне верная Лиока, и я проглотила тошнотворное пойло, втайне надеясь, что Сантима подлила туда какой-нибудь быстродействующий яд.
Но она, разумеется, ни на что подобное не осмелилась бы.
Глава 20
Обычно я не посещаю храм Творца, ограничиваясь молильным уголком на втором этаже. Но сегодня, в свой восьмой, свободный от посещений день, я встала едва ли не на рассвете, торопливо оделась потеплее — мой гардероб пополнялся регулярно, и эти суммы не вычитались из общего жалования, как и суммы, уходившие на косметические, лекарственные и иные средства ухода за столь ценным для хозяев телом — и вышла. Мягкое манто из меха редкого жемчужного горностая не нравилось мне — я в красках представляла себе, как с беззащитных зверьков заживо сдирают шкурки — но лорд Ликор никакие возражения слушать не стал, а на улице ощутимо похолодало, и всю ночь валом валил снег.
Похороны лорда Викона были назначены на завтрашний день.
До ближайшего отдельно стоящего храма Творца было примерно пятнадцать минут пешком — в летнее время. Слуги уже трудились изо всех сил, расчищая дорожки, ставшие за ночь почти непроходимыми по какому-то нелепому капризу природы. Сопровождавшая меня Лиока тихонько топала и пыхтела сзади, подозреваю, мысленно проклиная меня на все лады.
Магия контракта, привязывавшего женщину для утех к семейному имению Бэкхеймов, допускала уходить без сопровождения членов семьи или разрешения главы семьи на полторы тысячи метров. Храм Творца находился на расстоянии чуть меньшем, и всё же, подходя к нему — чёрному зданию без каких-либо архитектурных излишеств, с остроносой, устремленной в небеса крышей, напоминавшей две молитвенно сложенные ладони — я чувствовала растущее в груди и голове болезненное неприятное напряжение.
Натяжение поводка, на который я была посажена. Гойделу Урбаку действительно не о чем было волноваться — лишённая какого-либо магического дара, сама я не смогла бы его оборвать.
Давно я не выбиралась из дома, ограничиваясь нечастыми прогулками во дворе, и теперь, оглядевшись, еще раз оценила величественное сооружение, ставшее моей добровольно выбранной тюрьмой.
Ненавидела ли я его?
Лиока, не имевшая возможности обогнать меня из-за сугробов по обе стороны расчищенной дорожки, нетерпеливо переступала с ноги на ногу. Её щеки раскраснелись, а пуховый платок, повязанный поверх пальто, покрыла изморозь.
В храме было тепло, темно и совершенно пусто. Дверь не заперта — это было непременным условием, одной из заповедей Изначального. Мы с Лио затопали сапогами у входа, стряхивая снег, и всё равно оставляли за собой влажные следы.
Статуя творца, безликая и бесформенная фигура человека, облаченного в скрывающий очертания фигуры плащ с капюшоном, располагалась в центре. Занавеси на окнах еще никто не успел раздвинуть, магические светильники недовольно и тускло загорелись — для более яркого света им нужен был прямой приказ служителя, которого по-прежнему не наблюдалось. Место за деревянной узкой кафедрой у противоположной от входной двери стены пустовало. По краям стены без окон слева сплошняком располагались простые деревянные стеллажи со священными и историческими книгами.
Я кинула манто на руки замершей у входа служанки, взяла коврик, один из высокой стопки молильных ковриков. Процедура непременного омовения рук на пороге оказалась неосуществимой: вода замёрзла в лёд.
Опустилась на колени перед статуей, обхватила себя руками, пытаясь собраться с мыслями — это тоже было чем-то новым, обычно я не молилась, выражая
