Шипова?
— В казне нет денег на все это, — сухо произнес Канкрин.
— Но пожар! — воскликнул Перовский. — Мы не можем оставить их без помощи.
— Хорошо. Я найду миллион.
— Это же меньше четверти от того, что Сергей Павлович просит. Кем я буду в глазах жителей Казани⁈ — воскликнул Николай Павлович.
— Тем, кто подарил им миллион рублей. — все так же сухо ответил Канкрин. — Разве кто-то еще может себе позволить оказать им подобную помощь?
— Егор Францевич… — покачал головой император.
— Вы всегда можете дать мне освобождение от должности и поставить кого-то более покладистого.
— Ну уж нет, — фыркнул монарх. — А что скажете про лотерею?
— А здесь я, пожалуй, поддержу Шипова, если он ее возьмет под свою ответственность.
— Вы серьезно⁈
— Ежели лотерея станет популярной, то сможет хоть как-то поддержать наш многострадальный бюджет. И тогда я первый поставлю свечку за здравие того, кто ее предложил. Главное, нам самим держаться от нее подальше на случай мошенничества и прочих неприглядных вещей. Я бы рекомендовал ответить, что мы ее не станем замечать, пока дела будут вестись с приличием.
— А вы что скажите? — обратился император к Перовскому.
— Кто я такой, чтобы спорить с самим Канкриным о деньгах? — примирительно поднял руки Перовский. — Он как всегда — само благоразумие.
— Тогда так и поступим. Его Францевич, будьте так любезны, обеспечьте передачу Шипову обозначенной суммы. А вы, Лев Алексеевич, разберитесь с той чертовщиной, которая творится в Казани. Ну и той историей, что приключилась между Остроградским и Лобачевским. Признаться, я немало всем этим озадачен…
* * *
В то же самое время в Казани молодой Лев Николаевич также стоял у окна.
Так получилось.
Было прохладно и тихо.
Братья же, с которыми он делил комнату в особняке, находились на учебе. Старшие в университете, младший — в гимназии. Пелагея Ильинична всех пристроила к делу. Он же сам пользовался преимуществом свободного посещения. Экзамены все за первый год он уже сдал и теперь прибывал в тревожном ожидании новой комиссии.
Как поступят профессора — вопрос.
Так-то в интересах университета затянуть его обучение. Просто для того, чтобы он как можно дольше оказывался привязанным к нему через обязательную службу. Но и минусы имелись — никому из профессоров не хотелось иметь на занятиях такого проблемного студента. Который в любой момент может поднять руку и не только для того, чтобы в туалет отпроситься, но и поправить профессора прилюдно. А то, что Лев на такое может пойти, никто не сомневался. Да и даже если он станет вести себя исключительно корректно все одно — его нахождение в классе на занятиях будет подрывать авторитет преподавателей. Уже только одним фактом своего нахождения там.
Вот и выходило, как в старом анекдоте: и хочется, и колется, и мама не велит.
— Единство и борьба противоположностей. — фыркнул он смешливо.
И покосился на учебные материалы.
Он готовился.
Серьезно и вдумчиво готовился к сдаче экзаменов второго года. Заодно поглядывая на третий.
Поначалу-то он думал, что будет сложно. Но нет.
«Бауманки» хватало за глаза, чтобы вытягивать. Более того, грешным делом он уже думал, что и школьной программы в целом бы хватило. Хотя и пришлось бы попотеть, чтобы разобраться в местной манере подачи многих вещей чуть больше. Но… за минувшие полтора века школьников нагрузили не в пример больше.
Впрочем, это было не так уж и важно.
Главное — он тянул.
Все вопросы.
И сейчас, получив от секретаря Николая Ивановича прошлогодние билеты экзаменационные за второй и третий год понимал, что и тут никаких проблем не возникнет. Если только не увлекаться и не болтать лишнего. А то после той комиссии Лобачевский организовал проверку предположения, касательно смещения в красный спектр цветовой гаммы более далеких галактик. И Льва уже несколько раз дергали на беседы. Судя по всему, у них что-то получилось, и они готовили очередную научную статью. А он там снова соавтор…
В дверь постучался и вошел Ефим. Тот самый слуга, который отправился за Львом на тушение пожара. Он после того приключения старался быть поближе. Или сам проникся, или дядюшка приставил, чтобы присматривал. А может, и все разом.
— Ваше сиятельство, там… это посетитель к вам пришел.
— Ко мне? Может быть, к дяде или тете?
— Непременно к вам. Александр Леонтьевич. Купец и бывший городской голова.
— Крупеников?
— Он самый.
Лев Николаевич не стал заставлять ждать посетителя и быстро спустился к нему. Впрочем, без лишней спешки. Чай не мальчик.
— Рад вас видеть, Александр Леонтьевич, — максимально ровным и даже в чем-то равнодушным тоном произнес Толстой. — Вы по какому-то конкретному делу или просто решили меня проведать?
— Я хотел бы с вами поговорить по поводу краски.
— Какой краски? — наигранно переспросил Лев Николаевич.
— Ну как же? В мае вы к нам ее заносили.
— В мае? Ах, в мае! Это было так давно, что я, признаться, даже и позабыл. И что же?
— Мы ей очень заинтересованы.
— Мы это кто? А где же ваш старший братец? Мне казалось, что Петр Леонтьевич должен такие вопросы решать.
— Обстоятельства заставили его принять постриг, а потом и обет самого строгого послушания за ради спасения души. — с максимально скорбным видом ответил Крупеников. — Так что в семье нашей старший теперь я.
— Даже так? — задумчиво переспросил Лев Николаевич. — Полагаю, что он лично обратился к архиепископу… через его секретаря, чтобы тот подсобил ему в столь непростом деле.
— Так вы знаете? — еще сильнее скис Александр Леонтьевич.
— Сильно его били?
— Позвольте мне воздержаться от ответа.
— Если вы хотите начать со мной отношения с чистого листа, то я готов выслушать вас. Мои информаторы — мое дело. Но что вы, как мой будущий партнер и товарищ, хотите мне сказать?
Александр Леонтьевич нервно дернул щекой.
Перед ним стоял рослый юноша. Но внешность была очень обманчива. Местами, конечно, в нем пробивался юношеский максимализм. Однако по Казани ходили уже слухи, будто тут речь совсем в ином и этот граф от природы довольно жесток.
Пару секунд помедлив, Крупеников вздохнул и начал свое повествование, полностью оправдав ожидания своего собеседника. Петр Леонтьевич оказался сильно возмущен поступком молодого человека и решил его проучить.
