– Э-э… только Фарах, – ответила Гита, схватившись за мочку уха. – Внесла один раз за нее проценты в нашей группе заемщиц.
– Ясно, – кивнул офицер и сделал пометку в блокноте, а Гите показалось, что он подписал ей приговор. Но коп уже потерял к ней интерес. – У меня к вам несколько вопросов, Фарахбен. Мы можем поговорить наедине?
Они отошли в сторону, оставив Гиту сражаться с отказавшими легкими. Почти задыхаясь, она огляделась под барабанную дробь собственного сердца. Вокруг играли дети; взрослые, покончившие с делами, пили чай, читали газеты, играли в карты и курили кальяны на верандах. Нервы Гиты были взвинчены до предела, но она старалась идти медленно и размеренно. Прошла мимо женщины, которая обрывала ветки нима для чистки зубов и складывала свою добычу в корзинку. Около дома Гиты двое мальчишек внимательно разглядывали валявшуюся у обочины дохлую собаку. Но Гиту поразило не столько их оживленное любопытство по отношению к тушке, сколько то, что они стояли слишком близко – никто из ее соседей не стал бы прикасаться к трупу, они всегда вызывали домов – подкасту далитов – с южной окраины деревни, если нужно было забрать мертвое животное, чтобы снять с него шкуру, или труп человека, чтобы отнести его на погребальный костер. Впрочем, удивление мелькнуло и пропало – от лихорадочных мыслей о том, какие вопросы сейчас задает Фарах полицейский, ее отвлекло кое-что другое. На один ужасный миг Гите почудилось, что дохлая собака – это Бандит. Но уже в следующую секунду неугомонный шельмец с радостным лаем выскочил из-за калитки, бодро размахивая хвостом, и она вздохнула с облегчением, мозг заработал в нормальном режиме. Гита поняла, что босоногие мальчики не разглядывают дохлую собаку, а собираются ее унести, и это означало, что они домы. Но для такой работы оба все-таки были слишком малы.
Бандит кружил у ног Гиты, тявкая и подпрыгивая. Гита хотела его приласкать, но тут к ним устремилась какая-то женщина, заколотив одной о другую подошвами снятых чаппал[75], которые она держала в руках.
– Брысь! Пошел вон! – закричала женщина на Бандита. Она была в сари с накинутым на голову вместо дупатты нижним его краем.
Бандит ее проигнорировал, и она снова захлопала подошвами чаппал. В носу у нее поблескивало кольцо, но браслетов на запястьях не было.
– Все в порядке! – сказала Гита. – Это моя собака.
Женщина озадаченно кивнула, не спуская глаз с Бандита. Ее замешательство было вполне понятно: в таких деревнях мало кто позволяет себе держать домашних питомцев, поскольку лишний рот в доме никому не нужен. Животных здесь кормили только из практических соображений.
– Ну, лучше уж эта, чем та, – женщина указала подбородком на дохлую бродячую псину, над которой роились мухи.
– Вы кого-то ищете? – спросила Гита. – Я здесь живу, всех знаю, могу подсказать.
– Нет, я тут по своему делу. – Сандалии незнакомка по-прежнему держала в руках.
– О, вы у нас в деревне работаете?
Женщину вопрос как будто позабавил:
– Не то чтобы на постоянке. Прихожу, когда позовут.
Бандит ускакал взглянуть на павшего сородича, засуетился вокруг мальчишек, путаясь у них под ногами и мешая.
– Бандит! – позвала Гита. – Отстань от них!
Мальчик помладше наклонился его погладить.
– Эй! Не смей! – резко крикнула женщина.
– Не бойтесь, – сказала Гита, – мой пес не кусается.
– Дело в другом. Это мои сыновья.
Значит, женщина тоже была из домов и запретила ребенку прикасаться к Бандиту, чтобы он не осквернил вещи Гиты, к которым относился и пес.
– Ядав, я сказала, не трогай его!
Когда Гита была школьницей, учитель загонял учеников-далитов на задние парты, и обедали они отдельно. Многие родители были недовольны распоряжением панчаята об интеграции далитов в систему школьного образования, но деревенский совет настаивал, поскольку этого требовал государственный закон. С формальной точки зрения незаконно стало также запрещать далитам доступ в храмы и к общественным колодцам, но эти аспекты сегрегации остались, и панчаят ничего не сделал, чтобы их искоренить. В третьем стандарте[76] у них была тихая девочка-далит с двумя косичками, которую Гита считала частью своей компании: они обедали по отдельности, а играли потом все вместе, и если девочке хотелось пить, кто-нибудь из подруг открывал для нее кран, потому что все знали, что ей нельзя к нему прикасаться.
Никому тогда и в голову не приходило, что девочка-далит может быть умной.
Но в один прекрасный день она – Гита уже не помнила ее имени, отчего еще больше чувствовала себя виноватой, – получила высшую оценку на экзамене по математике. Это так разозлило их одноклассника из высшей касты, что он объявил девочку мошенницей. Учитель его охотно поддержал, пообещав разобраться, ведь все знали, что хариджаны[77] ничего не смыслят в науках (такова уж их природа). Загвоздка была в том, что признаков жульничества найти так и не удалось, девочка никак не могла списать ответы, потому что в школе не хватало учебников и ей с еще двумя учениками-далитами их попросту не выдали. Но мальчика из высшей касты это не убедило, он запел оскорбительную песенку, которую все, включая Гиту, подхватили. Там было что-то о том, что от девочки воняет, поскольку Гита помнила, как на припеве все зажимали носы.
Достижения девочки в учебе ничего не значили – она была успешной ровно настолько, насколько ей позволяли быть таковой (впоследствии Гита и сама прочувствовала нечто подобное на собственной шкуре). А на школьной площадке вступил в действие негласный закон: тот, кто даст воды лживой чухре[78], станет следующей жертвой травли под предводительством мальчишки из высшей касты. Девочка стояла и ждала возле крана на солнцепеке, а остальные школьники один за другим весело подбегали напиться воды и уходили, не обращая на нее внимания. Через несколько дней все вернулось на круги своя, а к пятому стандарту девочка перестала ходить в школу.
Сейчас, годы спустя, Гита точно знала, что тогда она вместе со всеми пела ту песню вовсе не из ненависти к девочке-чухре, но знала также, что у нее не хватило духу, чтобы промолчать, поскольку любой воздержавшийся получил бы свою порцию хейта. И теперь Гиту неприятно кольнула мысль о том, что она попросту не способна на мужественные поступки.
– Пусть поиграют, – сказала она женщине, почти физически ощущая, как чувство вины раздирает сердце на части (Бандит в это время не менее эффективно раздирал лапами землю под кустом). Гита должна была честно признаться себе, что сейчас ее больше мучили угрызения совести за то, как они всем классом обращались с девочкой-чухрой, чем за убийство Самира, которое она, Гита, помогла Фарах совершить. Первая из двух жертв не заслуживала своей участи. – Он любит детей.
– Ладно, Ядав, можешь его погладить, – сказала женщина сыну, глядя при этом на Гиту. Незнакомка была старше лет на десять, не больше, а голубоватые пятна на ее зрачках уже свидетельствовали о развитии катаракты. Толстой ее назвать было нельзя, но сари не могло скрыть пышные формы.
– Так вы, значит… – Гита перевела взгляд с нее на мальчиков и обратно. – Извините за любопытство. Просто я никогда не видела, чтобы женщина… Ну, вы понимаете.
Похоронным делом – выносом трупа, обряжением и сожжением – занимались далиты-мужчины, главным образом домы. В деревне вообще редко видели женщин с окраины, потому что те почти не покидали свои жилища. Многие далитские семьи заставляли дочерей блюсти пурдах[79], чтобы уберечь их от домогательств мужчин из высших каст. Это был простой, но не слишком эффективный способ – Гите вспомнились недавние жалобы в деревенский панчаят от девушек-подростков, на которых кто-то нападал на рассвете, когда они выходили справить нужду. Женщины-домы, как у них издавна повелось, делали это по ночам, но другие жители деревни тоже бегали в поле или пользовались недавно установленными общественными туалетами, так что пересекать негласную черту для соблюдающих пурдах было небезопасно. Гита как-то не задумывалась, что и в больших городах все еще остается необходимость в услугах домов, у них есть возможность зарабатывать, но сейчас ей вдруг стало стыдно, что она позволяет себе мечтать о покупке холодильника.
