Читаем без скачивания Колеса - Артур Хейли

Нельзя сказать, чтобы страх в этих местах был диковинкой. Более того, лишь тот детройтский полисмен не был знаком со страхом, который вообще ничего не знал и у которого отсутствовало воображение. В этом гетто, где был самый высокий по стране процент преступности, на полицейских выливалась вся ненависть, в них часто летели кирпичи, ножи, пули. Когда от быстроты реакции зависит жизнь, естественно испытывать страх, а также быть подозрительным, осторожным, стремительным в движениях при появлении опасности или ее видимости. Ведь это все равно как на войне, причем полиция в этой войне находится на передовой. И как в любой войне, приятные стороны человеческого характера – вежливость, умение проникнуть в чужую душу, терпимость, доброта – перестают существовать, тогда как неприязнь, часто с обеих сторон обоснованная, разжигается и возрастает.

Однако были такие полицейские – и черный полисмен знал таких, – которые хоть и испытывали страх, но продолжали вести себя пристойно. Они понимали, что времена изменились, понимали настроение черных, их разочарования, знали, скольким несправедливостям они на протяжении истории подвергались. Такого рода полицейские, белые или черные, старались притушить войну, однако в какой мере это им удавалось, трудно сказать, поскольку их было немного.

Недавно назначенный шеф полиции Детройта был за то, чтобы полицейские вели себя умеренно, и вообще стремился поднять уровень своих подчиненных. Однако дело-то он имел с довольно большим контингентом полицейских, которые из страха и укоренившихся предрассудков были самыми настоящими расистами, как, например, вот этот белый полисмен.

– Где ты работаешь, жалкая твоя душа? – спросил он Ролли Найта.

– Да вроде как вы. Не работаю – просто время убиваю, Лицо полицейского снова побагровело от гнева. Его черный коллега сразу почувствовал, что, не будь он здесь, тот с удовольствием расквасил бы физиономию этому молодому худосочному негру, скалившему сейчас зубы.

– А ну проваливай! – сказал ему черный полисмен. – Слишком ты что-то широко рот разеваешь.

Уже сев в патрульную машину, его напарник все не мог успокоиться.

– Я еще прихвачу этого негодяя, дай только срок. И черный полисмен подумал: “Так оно и будет – может, завтра или послезавтра, когда выйдет на работу твой напарник, и уж он-то на все закроет глаза, если ты изобьешь этого малого, или арестуешь, или пришьешь ему дело”. А сколько было таких случаев сведения счетов!

– Одну минуточку! – повинуясь внезапному импульсу, сказал черный полисмен, сидевший за рулем. – Я сейчас вернусь.

А Ролли Найт тем временем уже отошел ярдов на пятьдесят.

– Эй ты!

Черный парень обернулся; полицейский поманил его и сам пошел ему навстречу.

Нагнав Ролли Найта, черный полисмен с угрожающим видом пригнулся к нему. Однако голос его звучал мирно:

– Мой напарник решил тебя прижать – и прижмет. Ты дурак – зачем тебе понадобилось рот разевать. И я, собственно, вовсе не обязан защищать тебя. Но я тебя предупреждаю: побудь в тени, а еще лучше – мотай из города, пока старик не остынет.

– Ах ты, нефитянский Иуда! Да с какой стати я должен тебя слушать?

– Ни с какой. – Полисмен передернул плечами. – Что ж, пусть будет, как будет. Моей шкуры это не коснется.

– Как я отсюда уберусь-то? Где мне взять колеса? Чем кормиться? – Хотя Найт и произнес это с издевкой, но уже менее враждебным тоном.

– Тогда не уезжай. Просто держись в тени, как я сказал.

– Ведь тут это нелегко, малый.

Да, это, как отлично знал черный полисмен, было нелегко. Нелегко остаться незамеченным в течение целого долгого дня и долгой ночи, когда кто-то ищет тебя, а другие знают, где ты. Информацию получить нетрудно, если знать ходы и выходы: достаточно кого-то задержать, кому-то что-то пообещать или пригрозить. Преданность здесь не процветала. А вот если хоть на время убраться куда-то, это уже легче. И полисмен спросил:

– А почему ты не работаешь?

Ролли Найт осклабился.

– Ты же слышал, что я сказал этой жирной свинье, твоему дружку…

– Прекрати болтать. Работать хочешь?

– Может быть. – Но за этими словами скрывалась убежденность в том, что возможность трудоустройства для таких людей, как Ролли Найт, крайне ограничена.

– Автомобильные компании набирают людей, – сказал черный полисмен.

– Бордель.

– Там работает много черных.

Ролли Найт угрюмо пробурчал:

– Я раз попробовал. Какой-то белый гад ответил мне “нет”.

– Попробуй еще раз. Вот. – И черный полисмен достал из кармана куртки карточку, которую накануне вручил ему знакомый из бюро по найму. На карточке были указаны адрес бюро, фамилия сотрудника и часы приема.

Ролли Найт смял карточку и сунул ее в карман.

– Ежели душа захочет, детка, спущу в сортир.

– Поступай, как знаешь, – сказал черный полисмен. И направился назад, в машину.

Белый напарник подозрительно посмотрел на него:

– Ты чего там с ним валандался?

– Остудил его немного, – коротко ответил тот, но распространяться не стал.

Черный полисмен вовсе не хотел, чтобы ему начали читать мораль, не хотел он и препираться – во всяком случае, сейчас. Хотя население Детройта было на сорок процентов черное, полиция до недавнего прошлого продолжала оставаться на сто процентов белой, да и теперь в полицейском управлении продолжали господствовать старые традиции. После бунтов 1967 года под влиянием общественности в Детройте стало больше черных полисменов, но все равно не так много, как белых, они не занимали высоких постов и не обладали достаточным влиянием, чтобы противостоять могучей Ассоциации полицейских офицеров Детройта, в которой господствовали белые, а также не могли быть уверенными, что, если возникнет спор между черным и белым, он будет решен по справедливости.

Словом, патруль поехал дальше в атмосфере враждебности и неуверенности, отражавшей расовые настроения, господствовавшие в Детройте.

Бравада у людей, как черных, так и белых, часто бывает лишь внешней, и Ролли Найт в глубине души был очень напуган.

Он боялся белого полицейского, которого неразумно вздумал поддразнить, и только теперь осознал, что слепая, неистребимая ненависть возобладала в нем над элементарной осторожностью. Но еще больше боялся он снова попасть в тюрьму, ибо, если его потянут в суд, не миновать ему долгой отсидки. У Ролли ведь уже было три привода и два тюремных заключения, так что теперь, если с ним что-нибудь случится, никакой пощады не жди.

Только черный в Америке знает всю беспредельность поистине животного отчаяния и унижения, до какого может довести тюрьма. Да, конечно, это правда – с белыми заключенными часто плохо обращаются, и они тоже страдают, но их не терзают так последовательно и бесконечно, как черных. Правда и то, что одни тюрьмы лучше, другие хуже, но это все равно что сказать: в одних частях ада на десять градусов жарче или холоднее, чем в других. В какую бы тюрьму ни попал черный человек, он знает, что ему не избежать оскорблений и унижений и что жестокость, нередко приводящая к серьезным увечьям, является такой же нормой, как отправление естественной надобности. Если к тому же узник, как Ролли Найт, слаб здоровьем – частично от рождения, а частично от многолетнего недоедания, – его мучения непомерно возрастают.

Страх у молодого негра усиливался еще и оттого, что он знал: если полиция произведет обыск в его комнате, она обнаружит немного марихуаны. Он и сам покуривал, но в основном перепродавал, и хотя доходы были незначительны, их все же хватало на еду, а он, с тех пор как несколько месяцев назад вышел из тюрьмы, пока не нашел себе другого источника пропитания. Но полиции достаточно обнаружить марихуану, чтобы завести дело и потом засадить его за решетку.

Поэтому поздно ночью Ролли Найт, волнуясь и нервничая – а вдруг за ним уже следят, – выбросил марихуану на пустыре. Так что теперь и те жалкие средства к существованию, которые у него были, исчезли.

Потому-то на следующий день он и разгладил карточку, полученную от черного полицейского, и отправился в центр города, где находилось бюро по найму автомобильной компании. Отправился он туда без всякой надежды на удачу, потому что (и в этом состоит невидимая пропасть, отделяющая “неимущих и никогда не имевших”, вроде Ролли Найта, от “имущих”, в том числе и от тех, кто тщетно пытается понять своих менее удачливых собратьев).., потому что он давно уже во всем разуверился и даже понятие “надежда” перестало для него существовать.

Пошел он в бюро по найму еще и потому, что делать ему больше было нечего.

Дом близ Двенадцатой улицы, как и большинство других в этом мрачном “черном дне” города, был грязной развалюхой с выбитыми окнами – лишь некоторые из них были заделаны изнутри досками, чтобы защитить обитателей от непогоды. До недавнего времени дом этот стоял пустой и быстро разрушался. Хоть его и подлатали и кое-как подкрасили, тем не менее он продолжал разрушаться, и люди, работавшие там, выходя из него вечером, не знали, найдут ли его в целости утром.