Читаем без скачивания Мы не сеем колючек - Юсеф эс-Сибаи

Среди печали и плача приготовления к похоронам шли своим чередом. Кто-то пригласил обмывальщика, кто-то заказал гроб — все катилось уже знакомой Сейиде колеей.

Гроб покачивался на плечах мужчин, медленно шествовавших к месту вечного упокоения Мухаммеда эс-Самадуни. За гробом шли родственники и друзья, соседи по кварталу…

Вечером собрались в шатре, поставленном рядом с домом. Перешептывание присутствующих покрывал высокий голос чтеца, нараспев произносившего суры Корана.

На следующий день с утра стали приходить одетые в черное женщины — со словами сочувствия и утешения. Потянулись однообразные, мрачные дни. Постепенно посетителей становилось все меньше. Наконец в осиротевшем доме воцарилась гнетущая тишина.

Наступил черный день, которого так боялась Фатьма. Припрятанные деньги таяли на глазах. А надо было платить за жилье, за учебу Хамди, да мало ли еще за что!

Пришлось покинуть привычный дом и перебраться поближе к деду — единственной их опоре в жизни.

Глава 18

Повозка, на которую был горой навален домашний скарб, медленно катила от парка Намиш к кварталу Род эль-Фараг. Сейида восседала на самой вершине громоздкого сооружения и настороженно поглядывала вокруг.

Пределы района Сейида Зейнаб до сих пор оставались для девушки глухими границами знакомого мира. За чертой этого городского квартала для нее ничего не существовало. Сейида смотрела на все широко раскрытыми глазами — перед ней расстилалась новая, неизведанная земля, о которой она никогда даже не задумывалась.

Итак, Сейида, ты покидаешь привычный мир, ограниченный тесными рамками тех мест, где суровая жизнь заставила тебя обитать. Узкий горизонт лопнул, как обруч. Ты раньше и представить не могла, до чего велик твой родной город, сколько в нем магазинов, лавок и уличных продавцов, машин, трамваев и повозок, зевак, шумных сборищ и толчеи. Все куда-то спешат, к чему-то стремятся, кричат, переругиваются, и при этом, по сути дела, никто никого не замечает.

Возьми, к примеру, вон того феллаха, безмятежно едущего на ишаке по оживленной улице, — для него словно бы и весь свет не существует. Прав ли он в своей деревенской отрешенности, кто знает? По крайней мере это его позиция — тебе он ее не навязывает. Ты можешь заговорить с ним, Сейида, спросить название улицы, но и только — никто не в силах проникнуть в твой мир и ответить на единственный вопрос, который тебя волнует: что там, на новом месте? А повозка катится, медленно и упорно, и с каждым поворотом колеса пугающая неизвестность все ближе и ближе. А деревенский философ стоически движется к собственной неизвестности. Равнодушно взглянув на перегнавшую его повозку, он вряд ли отличил тебя от хозяйской утвари. А если даже и увидел твое лицо — тут же забыл напрочь. Собственный ишак и уличные пешеходы куда для него важнее: упрямую скотину нужно заставлять трусить вперед, а на встречных — лениво покрикивать.

Повозка остановилась у шлагбаума. Из разговора возчика с шоферами и кучерами, толпившимися в очереди, Сейида узнала, что они стоят у железнодорожного переезда эс-Сабтийя. Возчик наклонился, вытащил охапку клевера и дал своему ослу.

Жри, скотина, чего зря время терять… Потом скрутил цигарку и повернулся к водителю грузовика.

— Полчаса ждать, не меньше. Я точно знаю — не раз загорал на этом проклятом месте.

— А куда торопиться? — отозвался шофер.

— Дети есть просят!.. Здесь полчаса, там полчаса — глядишь, и день даром прошел.

— Не горюй, скоро сделают туннель, успеешь намотаться.

— Как же, сделают! Скорее подохнем. Сколько лет твердят об этом туннеле, а мы вот стоим и ждем у шлагбаума.

— Им-то сюда ездить не надо! Вот и кормят нас обещаниями. Да ну, что и говорить, было бы дело в одном переезде, а то, куда ни глянь, — ничего, кроме трепотни!

Прошел торговец прохладительными напитками с большой стеклянной посудиной за спиной. Пронизанный солнцем кусок льда сверкал в прозрачной влаге, словно громадный алмаз. Сейида проводила его глазами. Солнце, висевшее прямо над головой, нещадно пекло. Девушка представила запотевший стакан, доверху наполненный холодным напитком, и провела языком по пересохшим губам.

Прошумел поезд, и шлагбаум наконец поднялся. Сейида вновь двинулась в неизведанный мир, полный грохота, гомона, ослиного рева и толчеи. Повозка катилась и катилась по бесконечным улицам…

— Долго еще, дяденька? — не выдержала Сейида.

— Слава Аллаху, уже добрались до Тосуна. Сейчас начинается Род эль-Фараг. Теперь надо спрашивать, где улица эль-Киркуки.

Потянулись узкие, грязные, полупустые улицы. Сразу же за домами начинались поля, уходившие вдаль, насколько хватал глаз. Возчик остановился у бакалейной лавки и крикнул:

— Эй, добрый человек! Где здесь улица эль-Киркуки?

— Прямо перед тобой.

Безрадостный вид дополняла старая бездействующая сакия[23] — видно, здесь проходил оросительный канал… Возчик внимательно разглядывал номера домов. Нужный номер оказался почти в самом конце улицы.

Сейида несказанно обрадовалась, когда возле низких ворот, пробитых в высокой глухой стене, увидела Самиху. Над стеной нависали зеленые ветви акации, усыпанные желтыми цветами.

— Что так долго? — спросила Самиха.

— Целый час проторчали у переезда! Да и улицы забиты, едва пробрались, — недовольно объяснил возчик.

— Пойду, успокою маму.

Фатьма вместе со свояченицей, племянницей и их слугой Габаллой заканчивали уборку квартиры. Оставалось перенести и расставить мебель. Наконец управились и с этим, закрыли ворота, отдали ключ баввабу и тихо уселись в новой гостиной.

Прилепившийся к забору парка Тосун дом был тесным и невысоким. Со всех сторон квартал окружали крестьянские поля. По обочинам мостовой торчала засохшая альфа[24]. Из всех видов городского транспорта в этом районе знали только трамвай. Здесь город тесно соприкасался с деревней, трамвайные рельсы соседствовали с бороздами, поднятыми сохой, пахло землей, навозом и созревающим хлебом.

По всему видно было, что новое обиталище хозяев Сейиды не принадлежит к разряду дорогих или даже средних. Одно утешение — рядом находилась школа, куда перевелся Хамди, и дом, в котором жил дед со своей дочерью и внуками.

В сереньком и печальном домике было еще тоскливее от траурных покровов на книжных шкафах.

Но больше всего угнетали слезы Фатьмы, глаза которой, казалось, никогда не просохнут… Самиха тоже бродила печальной тенью, не находя себе места — заботы по хозяйству, теперь очень несложные, не могли отвлечь ее от грустных мыслей. А уж о Хамди и говорить нечего — на лице юноши застыла печать глубокого горя. В школе его даже прозвали Печальный Дервиш. Он и впрямь стал отшельником — круглый день один-одинешенек.

Смерть Мухаммеда согнула старика отца чуть ли не до земли. Он все тяжелее опирался на палку — к тяжести лет прибавилась непосильная ноша родительского горя.

И самым ужасным было постоянное чувство, что в этой осиротевшей семье отказались от права желать, мечтать и надеяться. Жизнь превратилась для них в какую-то тяжелую повинность, они отбывали дни — иначе и не скажешь, — отбывали как долгий, утомительный срок.

Но постепенно жизнь брала свое, ее мерное течение не могло обогнуть маленький домик под желтой акацией, над крышей которого все так же вставало и заходило солнце. Хамди отправлялся в школу, возвращался домой, обедал и шел к калитке. Запах трав долетал с окрестных полей, а с соседних улиц — певучие голоса торговцев. Немного помедлив, Хамди поднимался на крышу дома и глядел на безбрежность сахарного тростника, колыхавшегося под ветром. Но эти волны никуда не катились.

За полями виднелась стена, окружавшая дворец Тосун, с которым соседствовала школа. Дворец утопал в густой листве манговых деревьев, освещенных красными лучами заходящего солнца. В душе Хамди возникали воспоминания недавнего прошлого. Невольно он искал взглядом заветное окно, за которым в такие же предзакатные часы легким видением появлялся силуэт любимой. От этих воспоминаний становилось так тяжело и безысходно, что вечерний сумрак, застилавший притихший мир, казалось, никогда не рассеется.

Со дня переезда Хамди видел Софу лишь однажды, когда прошло сорок дней после смерти отца. Вместе с матерью и другими женщинами, одетыми в траур, она была на поминках. Юноша только поздоровался с ней и не сказал больше ни слова — его сковывало странное чувство, что он оскорбит память покойного, если позволит себе хоть малейшую радость.

А, кроме того, что он мог предложить ей, когда будущее было затянуто тучами? Семье приходилось существовать на пенсию всего в несколько фунтов в месяц. Доходов от мануфактурной лавки деда едва хватало на содержание дочери и внуков. А ведь нужно было содержать дом, заботиться о пропитании и еще ухитряться одеться не хуже других, чтобы не позорить памяти такого известного человека, каким был покойный отец.