Футбольный матч сорван
На короткий отдых мы расположились в подвале, сложенном из серого камня-известняка, каких немало в поселке Демидовка. Подкрепились сухим пайком – сухарями да американской тушенкой. В подвале было прохладно и уютно. Обстановка, можно сказать, располагала к задушевной беседе. Такие минуты – самое подходящее время, когда комсорг может поговорить с людьми. Я достал из кармана номер журнала «Блокнот агитатора», перелистал его:
– Послушаем-ка «Слово Фомы Смыслова».
В журнале регулярно печатался раешник, полюбившийся бойцам. Вот и на этот раз снайперы с интересом слушали бывалого солдата Смыслова, его рассказ о фронтовых делах, изобилующий шутками и прибаутками. Да и у наших ребят нашлось острое словцо, и мы вдоволь посмеялись. А смех – это, если хотите, новый заряд бодрости.
В часы досуга мы читали газеты, журналы и конечно же письма от родных. Часто читали эти письма сообща, делясь самым сокровенным.
– От кого письмецо? – спросил Хромов Алешу Адрова, когда увидел в его руках конверт-треугольник.
– От мамы.
– Читай вслух, – попросили друзья. – А если что сугубо личное – пропусти.
Алешина мама сообщала, что в Поволжье хороший урожай, а собирать пшеницу трудно: в селах одни старые да малые. «Мимо станции Кумылга, – писала она, – идут поезда с ранеными, и я глаза проглядела: все смотрю, нет ли тебя, Алеша. Когда же увидимся, сынок?»
Алеша отвернулся, скомкал письмо, в глазах его заблестели слезы.
– Ничего, друг, не унывай, – успокаивал я Алешу. – Гитлеру и его армии несдобровать. У нас с тобой «снайперки». И счет у тебя за сорок перевалил…
– Ты об этом напиши матери, – советовали Алеше друзья. – Пусть земляки узнают о твоих боевых делах.
– И что орден Красной Звезды получил.
В подвал вошел старший лейтенант Николай Рыбалко – помощник командира батальона.
– Вы тут сидите! – сердито выпалил он. – А фрицы у нас под носом в футбол играют.
Мы повскакивали со своих мест. Где? Какие фрицы? Какой еще футбол?
– Я не шучу, – сбавил пыл Рыбалко. – Разведчики сообщили. За восточным скатом высоты, в лощине, около дубравы, гитлеровцы играют в футбол. Непорядок!
– Ясно, что непорядок. Но как так? – недоумевал Хромов. – Фронт и… футбол?
Мы направились на северную окраину Демидовки. Траншея вела нас по западному берегу Миуса. В том месте, где траншея, как и река, делает петлю, нам повстречался боец высокого роста с добрыми серыми глазами.
– Куда, хлопцы-снайперы, путь держите? – полюбопытствовал он.
– С фрицами в футбол играть.
Сероглазый боец недоверчиво смотрел в наши лица.
– А табачку нема? – спросил он, убедившись, видно, что ничего путного у нас не выведаешь.
Украинский акцент, слова «а табачку нема?», высокий рост стрелка кого-то мне напомнили. Но кого? Ну конечно же Гринченко! Пантелеймона Гринченко! Это он когда-то стоял в этом же окопе. Весной здесь была в обороне четвертая рота, сейчас – шестая.
Алеша Адров отсыпал сероглазому бойцу махорки, а я никак не мог избавиться от нахлынувших вдруг воспоминаний.
* * *
…Пантелеймон Гринченко. Это был худощавый, с продолговатым лицом боец. Родом он из Ростова, где осталась его многодетная семья. По характеру Гринченко был прямым и открытым, немного даже резковатым. Первое знакомство мое с ним состоялось весной в его стрелковой ячейке. Остановившись, я посмотрел на высокий бруствер:
– Ну и окопчик себе вырыл… Глубокий.
– Это не окоп глубокий, а ты мелкий, – сердито ответил Гринченко.
Он тут же крепко выругался, бросив на землю окурок, от которого отдавало неприятным запахом.
– Табачку даже нет. О чем там думают тыловики наши? Жди, когда доставят…
– Терпения не хватает? – заметил я.
Гринченко посмотрел на меня укоризненно. Безусый боец упрекал его, бывалого фронтовика, в отсутствии терпения.
– Иш ты какой шустрый, – быстро заговорил он, – да знаешь ли ты, что у меня терпения до самого Берлина хватит?
– А почему ругаешься? – не сдавался я.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Гринченко отыскал в кармане помятый клочок бумаги, насыпал какой-то сушеной травы и стал скручивать цигарку.
– На, затянись… – сунул он мне самокрутку. – Горло дерет. Табачку нема, вот и ругаюсь. Может, чиновник какой в тылах завелся? Ты бы, комсорг, поинтересовался…
Вечером, встретившись с комбатом, я рассказал об острой нужде бойцов. А дня через три мы снова оказались в траншее, где была ячейка Гринченко. Он старательно чистил винтовку. Увидев меня, оживился:
– Сказывают, что ты от имени нас, курящих, с комбатом разговаривал. Спасибо, комсорг. Махорочку доставили.
Гринченко был расположен к разговору, но мы с Адровым торопились на новую позицию.
Потом мы не раз с ним встречались.
Как-то к нашим окопам пробрались немецкие разведчики. Первым заметил их Гринченко.
– Гляжу, ползут цветущим садом, – рассказывал Гринченко, – меня не видят. Кустики им мешают. Как сразить гитлеровцев? До нашей траншеи осталось им пути на один рывок. Под руку подвернулась противотанковая граната. Первых трех в клочья разнесло. Четвертый бросился бежать назад. Того пулей достал.
Расчет немецких разведчиков строился на внезапности: они хотели напасть на нас в обеденное время. Не вышло! Наши бойцы шутили:
– Шел фриц на обед, а ушел на тот свет.
За смелый поступок Пантелеймон Гринченко был награжден орденом Красной Звезды.
В полдень погиб и сам Гринченко. На КП роты его принесли еще живого. Он лежал несколько минут, силясь что-то рассказать о детях, и умер в полном сознании. Не верилось, что вот так просто могут уходить из жизни люди.
У Гринченко была большая семья и неуемная любовь к ней. Он чуть ли не каждый день получал письма от жены и взрослых детей. Казалось, что эта любовь накрепко связывала его с жизнью. И вдруг Гринченко не стало.
Его похоронили в лесу на небольшой полянке, метрах в двадцати от реки Миус. Старший лейтенант Туз глухо произнес:
– Прими, земля миусская, тело верного сына Отчизны. Да будет земля тебе пухом.
Алеша Адров сидел у свежевырытой могилы задумчивый, подавленный. В глазах его, казалось, исчезла голубинка.
