Читаем без скачивания Пока не сказано «прощай». Год жизни с радостью - Брет Уиттер

На меня смотрел седовласый мужчина.

Те мгновения, когда я впервые увидела лица моих кровных родителей, не вызвали во мне никакого внутреннего волнения. Я не кричала: «Мама!» или «Папа!» — давая волю голосу крови. Наоборот, я изучала их внимательно и спокойно. Украдкой переводя взгляд с их лиц на свое.

В случае с Паносом я начала с глаз. У нас обоих они глубоко посаженные, так что мне лучше не пользоваться слишком темными тенями, иначе я становлюсь похожа на енота.

Затем мое внимание привлекли толстые, абсолютно прямые брови. Наши брови. Каждый раз, когда я ходила на выщипывание, я говорила вьетнамке, которая это делала: «Как можно выше, пожалуйста!» И она каждый раз отвечала: «Я стараюсь! Стараюсь!» Если бы не она, мой лоб украшала бы одна сплошная жирная бровь, похожая на гусеницу.

Я обратила внимание на круглые щеки — те самые, которыми так недовольна была моя мама.

Улыбнулась, рассматривая наш нос, слегка утолщающийся книзу. Не такой уж и плохой, если смотреть на него прямо. Но под углом смахивает на толстый гриб. В 2010 году в газете опубликовали огромную фотографию меня в момент первой встречи с нашей собакой Грейси. Я запрокинула голову, а Грейси лижет меня в лицо, и, бог ты мой, какой же у меня там здоровенный нос!

Но Панос, слава богу, смотрел на меня с фотографии прямо.

Я подумала: «До чего красивый мужик!» И смутилась.

Всю сознательную жизнь я оценивала мужчин, исходя из того, привлекают они меня или нет. И давно уже вошла в тот возраст, когда седые волосы кажутся красивыми.

Я подумала: «Ба! Что это за мысли такие? Это же твой родной отец».

Гм. Ну ладно. Выдающийся, скажем так. Панос выглядел как человек выдающийся.

Почти всю жизнь я рассматриваю лица шестерых детей Маасс, в особенности Нэнси, моей лучшей подруги. И не перестаю удивляться их похожести. Я даже запомнила, что именно у них общего: у кого отцовские глаза, у кого скулы, как у матери, а у кого ямочка на подбородке.

И почти всю жизнь я смотрела на скульптурное лицо моей матери и красивые черты моего отца и не находила в них себя.

Но в лице Паноса я увидела себя.

Себя — в таком импозантном человеке. В человеке, о котором мне немедленно захотелось знать все. Мне захотелось, чтобы его фотография ожила в моих руках и он заговорил бы со мной, своей дочерью, которой никогда не знал.

И я принялась, в меру своих сил, реконструировать жизнь и личность Паноса. В его некрологе говорилось о том, что он был женат на женщине по имени Барбара. Но никакого упоминания о детях не было.

«Бог ты мой! — подумала я. — Что, если все это произошло после их женитьбы?»

И я представила себе красивую жену доктора, которая прожила замечательную жизнь. И тут появляюсь я и своим рассказом отравляю сразу все ее самые дорогие воспоминания.

Нет, пожалуйста, только не это!

Я стала искать свидетельство о браке в Миннесоте, так как он работал в тамошнем отделении Мэйо, в Рочестере, когда я была зачата.

Ничего.

Тогда я проверила записи гражданского состояния Джексонвилла, Флорида, где он жил в последнее время, и кое-что обнаружила.

Штат Флорида лидирует по числу доступных общественности судебных решений. Результаты судебных процессов, отчеты о задержании полицией, информация о разводах, даже содержание завещаний — это открыто всем интересующимся.

А значит, и мне. Будучи судебным репортером, я пользовалась этой системой многие годы.

Я нашла утвержденную судом копию завещания Паноса. Обнаружила, что тяжба по поводу его имущества длится по сей день. Присутствовало и свидетельство о смерти, однако причина смерти не указывалась.

А еще там было само завещание — лаконичный документ, подписанный тремя доверенными лицами: Робертом Абдаляном, Суллой Экономидес и Стелиосом Йоанну.

«И как только произносят такие имена? — подумала я. — И где мне искать их обладателей?»

Лишь одно имя быстро нашлось в «Гугле». На Кипре существует Фонд Стелиоса Йоанну. Панос завещал бóльшую часть своего состояния детям-инвалидам. Впечатляет. И не просто инвалидам, но детям-инвалидам с Кипра.

Мой кровный отец был греком-киприотом.

Я принесла глобус и крутанула его. Вот он, Кипр, крохотный островок в Средиземном море, к югу от Турции и к западу от Сирии и Ливана.

«Кипр, — подумала я. — Надо же, как неожиданно!»

И как круто!

А еще я сразу подумала о том, что, может быть, заболела какой-нибудь таинственной болезнью, которая поражает только греков-киприотов. Страдают же евреи синдромом Тай-Закса, а чернокожие — анемией серповидных клеток. Может быть, и на Кипре — население почти полтора миллиона человек — тоже что-нибудь такое есть.

Я написала в Джексонвилл адвокату, одному из тех, чья фамилия значилась на судебных документах Паноса. Безрезультатно. Тогда я позвонила.

— Вы были адвокатом Паноса? — спросила я.

— Нет, я адвокат одного из его адвокатов, — был ответ.

«О Господь всемогущий!» — подумала я.

Я сказала юристу, что я дочь Паноса, о которой тот никогда не знал, и что я хочу связаться с его доверенными лицами или родственниками, чтобы задать несколько вопросов медицинского характера.

Юрист ответил:

— Ага, ща-а-а-ас! — так что меня чуть не сдуло от телефона.

Тупик.

И тут снова вмешалась моя необыкновенная подруга Нэнси.

Видите ли, Нэнси никогда не забывает друзей. И сама так щедра и неизменно готова помочь, что естественным образом предполагает то же качество в окружающих. Иными словами, Нэнси не только вспомнила одного парня, которого мы с ней обе знали лет двадцать тому назад, но и не постеснялась обратиться к нему за помощью.

— Звони Джорджу! — сказала Нэнси.

Джордж Сикалидес. Наш соученик по программе журналистики в Университете Флориды. Студент, приехавший по обмену — совсем забыла! — с Кипра.

Я нашла Джорджа, стряхнула пыль со своего греческого и позвонила:

— Йассу! Тиканис? Слушай, Джордж, у меня есть для тебя история!

Джордж слушал внимательно.

— Правда? Да ты что! — то и дело изумлялся он.

Я попросила его об одолжении: не сможет ли он разыскать двух доверенных лиц, которые, как я полагала, находятся на Кипре, — Суллу Экономидес и Стелиоса Йоанну?

— Конечно, Сьюзен. Разумеется, — сказал он.

Я надеялась, что он просто узнает, где живут Сулла и Стелиос, и выяснит, говорят ли они по-английски. А там уж я сама с ними свяжусь.

Джордж позвонил через пару дней. Стелиос умер, сообщил он, но Сулла жива. Она кузина Паноса.

— Я все ей рассказал! — объявил Джордж радостно.

Да, Джордж как раз рассказывал Сулле про медсестру из клиники Мэйо, которая родила девочку… когда она прервала его: «У Паноса есть дочь?»

— Она будет страшно рада встрече с тобой! — сказал Джордж.

Славный старина Джордж! Что называется, решил проблему одним махом!

Я послала Сулле имейл, в котором особенно напирала на свою таинственную болезнь и подчеркивала, что рассчитываю лишь на информацию медицинского характера. Джордж дал мне адрес, и я послала фотографии своей семьи. Крупные планы, чтобы Сулла могла как следует разглядеть черты.

Она открыла первое фото и остолбенела.

На фото была не я, а загорелый до цвета жареного кофейного зерна кареглазый мальчик, мой сын. Тот, кто единственный в нашей семье загорает на солнце, как я, а не обгорает, как его голубоглазые брат и сестра, пошедшие в папу.

Мой сын Обри выглядел в точности как мой кровный отец.

Три недели спустя, 19 февраля 2010 года, я получила имейл от Суллы, который переслала мне ее дочь Алина из Лондона.

«Когда позвонил Джордж, — писала она, — у меня возникло такое ощущение, как будто сейчас Рождество и я получила нежданный подарок. Мы вам так рады. У меня две дочери (Алина и Маня), и две внучки (Федра и Анастасия), и Авраам (мой зять). У меня много фотографий Паноса. На одной (ему там лет шесть) он особенно похож на вас! Уши абсолютно одинаковые! Жду не дождусь, когда мы увидимся».

От себя Алина добавила, что «каждое слово мамы в ее короткой записке — от самого сердца, и мы все так думаем :)».

Случилось бы так без вмешательства Джорджа? Не знаю.

Но я никогда не смогу сполна отблагодарить его за все, что он для меня сделал.

В апреле 2010-го я прибыла на Кипр. Меньше чем через два месяца после того, как мы списались с Суллой. Меньше чем через пять месяцев после того, как по постановлению суда документы о моем удочерении были официально открыты по причинам медицинского характера и я узнала, что Панос Келалис был действительно записан в них моим отцом. И меньше чем через восемь месяцев с того дня, как я впервые заметила мою усыхающую руку.

Времени оставалось мало.

Я хотела знать.

Если рассматривать эту книгу как отчет о путешествиях, проделанных мною из-за болезни, то поездка на Кипр была первой из них. Путешествие в прошлое моего кровного отца и настоящее его родственников.