Читаем без скачивания Синие стрекозы Вавилона - Елена Хаецкая

Пиф знала, что она умирает. Бабушка тоже знала это. По ее впалым, очень морщинистым щекам, беспрерывно текли слезы. Бабушка боялась умирать.

Пиф смотрела, как бабушка ворочается, бесстыдно отбрасывает одеяло, выставляет исхудавшие ноги с крупными венами, а другая старушка прикрывает ее ноги и ласково выговаривает: «Так нельзя, так нельзя...»

«Можно...» — плакала бабушка. На ней была коротенькая, едва прикрывающая живот рубашка с расплывшимся больничным штампом.

В следующий раз Пиф видела свою бабушку уже в гробу. Поправляя цветы, Пиф наклонилась и поцеловала мертвую в лоб, погладила по щекам, чего не делала уже пятнадцать лет. Потом отошла в сторону, встала между соседкой, помогавшей на похоронах, и дальней родственницей. Ей показалось, что бабушка шевельнулась в гробу.

Через неделю Пиф приехала в крематорий, и ей выдали черную пластмассовую урну с прахом, похожую на фотобачок. Почти месяц прах бабушки стоял на подоконнике в комнате Пиф. Ей было недосуг сходить на кладбище и оформить захоронение.

Наконец, она приехала с урной в сеточке на кладбище и попросила разрешения подселить бабушку к дедушке. Потребовались свидетельство о браке, утерянное во время потопа, и свидетельство о смерти дедушки. Пиф забрала прах бабушки и вышла из кладбищенской конторы.

Бабушку пришлось закопать тайком, без дозволения властей. Памятник установить не разрешили, но у Пиф все равно не было на это денег.

Старушка куталась в серую шаль и плаксиво лопотала:

— Нельзя смеяться, нельзя...

— Ты умерла! — сказала Пиф.

— Умерла, умерла... — Бабушка захныкала. — Я умерла...

Приглядевшись, Пиф поняла, что это не ее бабушка, а какая-то чужая. Сморщенное личико все время дергалось и менялось, по нему ползли жидкие слезы, пыль лежала на скулах, на реденьких волосах, на дырявой серой шали.

Пиф вышла из комнаты. Бабушка продолжала возиться и плакать у нее за спиной.

Оказавшись снова на пустыре, Пиф поискала глазами ангела, но его нигде не было. Она постояла немного, потом пошла наугад, спотыкаясь о рытвины. Под ногами хрустел мусор. Вся музыка, все небеса, все опавшие листья, все пивные банки мира, думала Пиф, и грандиозная свалка загробного мира начинала звучать в ее душе торжественной симфонией.

Как в тот день, когда мама взяла ее в Филармонию.

Мама сказала: «Сегодня дирижирует Астиагиас. Он великий дирижер».

Пиф сказала: «Мама, я терпеть не могу Филармонию, потому что не гасят свет и невозможно снять эти ужасные туфли на каблуках. И я терпеть не могу симфоническую музыку. И мне все равно, кто дирижирует, если у меня на ногах будут эти ужасные туфли».

Мама сказала: «Астиагиас старый и скоро умрет. Ты ничего не понимаешь в музыке, но когда-нибудь будешь благодарна мне за то, что сможешь сказать: я видела Астиагиаса».

И Пиф уступила маме, пошла с ней в Филармонию и увидела Астиагиаса, и он был божественно красив. Музыка ступала между белоснежных светящихся колонн, и ноги страдали в тесных туфлях.

Астиагиас действительно умер в том же году. Потом умерла и мама.

Пиф остановилась. Симфония великой свалки продолжала шествовать под не-небом бессмертного мира. Пиф прикусила губу.

— Как прекрасна жизнь от смерти до смерти, — подумала она.

После смерти бабушки ей часто снилось, что старуха вернулась, что она лежит в своей коротенькой, как младенческая распашонка, больничной рубахе на соседней кровати. Но Хозяин говорил ей, что это невозможно.

— Многие полагают, что найдут здесь своих покойных родственников, — говорил ангел-хранитель, пока они с Пиф пробирались между канав и поваленных деревьев.

Или, может быть, это были какие-то трубы. Да, определенно, это были трубы. Они лежали в разрытой земле, как мертвые вены в разрезанных руках Пиф.

Пиф споткнулась и упала в канаву.

— А что, разве люди за гробом не обретают вновь счастья в объятиях давно почивших друзей? — спросила она.

— Чушь, — отрезал ангел. — Души приходят и уходят. Это все равно что отыскать потерянного ребенка на вокзале, когда прибывает поезд.

Пиф выбралась наконец из канавы.

— И нас не ждет возмездие за те грехи, что мы совершали? — спросила она, думая о своей бабушке.

Но ангел не пожелал отвечать.

— Вытри рот, — сказал он. — У тебя «усы» от питья.

Несколько раз уронив телефон на пол, Гедда вызвала милицию, скорую помощь. Через час приехали два молодых человека в черных сатиновых халатах.

— Клеенка есть? — спросил один из них, не глядя на женщину.

Она ответила:

— Сейчас поищу.

Порывшись в вещах Пиф, она нашла в нижнем ящике комода большую клеенку. У Пиф не было большого обеденного стола, поэтому когда приходили гости, она расстилала эту клеенку прямо на полу. Словно цветущий луг бросала на паркет.

Сейчас туда уложили останки Пиф. И хотя Гедду почти сразу же отогнали парни в черных халатах, она успела подсмотреть и подивиться: как мало осталось от Пиф.

Кровавую воду из ванной никто не стал выпускать. Хорек куда-то сгинул. Тело Пиф завязали в узел и потащили вон из квартиры.

Гедду наконец вырвало.

— Как ты думаешь, это ад, рай или чистилище?

Пиф задала этот вопрос Комедианту, когда они вместе сидели в доме с выбитыми стеклами в большой комнате с оторванными обоями.

Комедиант встретил Пиф на краю пустыря и привел к себе. У него было странное лицо: чем больше Пиф всматривалась, тем красивее оно становилось.

— Это одно и то же, — сказал Комедиант.

Пиф смотрела, как шевелятся его узкие губы. У него был очень маленький рот. Пиф не понимала, как он поет таким маленьким ртом, но он умел петь. Он говорил, что стекла в доме вылетели, когда он спел одну из последних песен. «Раньше здесь были стекла, — объяснял он, — но и без стекол в этом доме можно жить».

Голос Комедианта засмеялся. Голос висел под потолком, а Комедиант сидел рядом с Пиф на паркетном полу среди осколков и ждал, пока заварится чай.

— Как-то я ходила в катакомбы, к христианам, там был такой — отец Петр... — рассказывала Пиф.

Времени у них было навалом. По крайней мере, так ей казалось. И в этом она видела преимущества смерти. У мертвых много времени.

— Этот Петр говорил, что в рай люди попадают, если ведут праведный образ жизни, а в ад — если грешат...

— В раю должно быть блаженство, а в аду — мучения, — задумчиво проговорил Комедиант. — А здесь, как ты думаешь, что?

— Я не знаю. — Пиф растерялась. — Может быть, чистилище?

— Трудотерапия для покойников, — фыркнул Комедиант. — Это господа христиане тебе внушили?

— Я... не верю в их Бога Единого, — выпалила Пиф и тут же поняла, что лжет.

Комедиант посмотрел на нее левым глазом. Правый задумчиво уставился в потолок.

— Здесь трудно в Него не верить, — сказал он. — Факты, Пиф, упрямая вещь. Старик ближе к этому миру, чем к тому, откуда ты сбежала.

Голос Комедианта хихикнул. Комедиант запустил в него старым шлепанцем.

— Здесь нет мучений, — сказал Комедиант. — По крайней мере, никого не варят в котлах, не протыкают железными трезубцами. Никого не перевоспитывают. И не ублажают. Умеешь — ублажайся сама. Нет разницы между адом и раем, Пиф. Если ты задержишься здесь надолго, то поймешь, что принципиальной разницы между жизнью и смертью тоже нет.

Он встал, направился в ванную. Пиф осталась сидеть на полу.

— Идем, чай готов.

— Я боюсь, — сказала Пиф. И это было правдой.

Комедиант схватил ее за руку своей маленький костлявой рукой. Пиф поразилась его силе. Потащил за собой. Пиф зажмурилась, но тут же поняла, что это бесполезно: она продолжала видеть сквозь веки. Немного хуже, немного менее четко, но видела: выкрашенные темно-зеленой краской, облупленные стены ванной, грязная паутина под потолком, большая ванна, до краев наполненная чем-то темным...

— Нет! — крикнула Пиф.

Комедиант снял с крюка ведро, зачерпнул. Пиф не чувствовала запаха, но понимала, что сейчас они будут пить кровь. Ее кровь, сгнившую за несколько дней стояния.

— Пожалуйста, нет, — повторила она.

Комедиант схватил ее за шею и заставил наклониться к поверхности воды.

— Это чай, дура, — сказал он. — Ты самая большая дура из всех, кого я знаю!

Пиф открыла глаза и увидела, что в ванне действительно крепкий чай.

Они стали пить его прямо из ведра, зачерпывая горстями.

— Как ты умер? — спросила Пиф.

Комедиант задумался. Потом заговорил так, будто читал ей книгу:

— Я решил увидеть свой голос со стороны. Однажды мне это удалось. Я лежал и пел, а мой голос поднялся надо мной, и я мог заставлять его летать по комнате, мог лепить из него разные фигуры, бросать из угла в угол. Потом я увидел, что отворяется дверь, и за порогом начинается дорога. Я встал и ступил на эту дорогу. По обочинам росли странные деревья, а впереди, у самого моря, стоял храм с тонкими белыми колоннами. Я пошел к этому храму. И не вернулся назад.