— В нем были большие ценности?
— Нет, только документы, которые показались мне весьма любопытными, хотя в большинстве своем они написаны по-английски; я их храню вот здесь, — сказал разбойник, похлопывая по боковому карману своего редингота.
Слова Грамотея о том, что он имеет при себе бумаги, выкраденные им два дня назад у Тома, очень обрадовали Родольфа, ибо бумаги эти имели для него большое значение. Указания, данные им Поножовщику, не преследовали иной цели, как помешать Тому подойти к Сычихе; в этом случае бумажник остался бы у нее, а Родольф надеялся сам завладеть им.
— Итак, я сохранил их на всякий случай, — сказал разбойник, — ибо я нашел адрес господина в трауре и не сегодня завтра повидаюсь с ним.
— Если хотите, мы заключим с вами сделку, если наше дело выгорит, я куплю у вас все бумаги; ведь я знаком с этим человеком и они мне нужнее, чем вам.
— Поживем — увидим… Но вернемся к нашему разговору.
— Так вот, я предложил великолепное дело Поножовщику, сперва согласился, потом отказался.
— Вечно у него какие-то причуды…
— Но, отказавшись, он обратил внимание…
— Он обратил ваше внимание…
— Черт возьми!.. Вы на грамматике собаку съели.
— Оно и понятно, ведь по профессии я школьный учитель.
— Итак, он обратил мое внимание на вас, сказал, что сам не ест красного хлеба, но не хочет отваживать от него других, и добавил, что вы — человек, который мне нужен.
— Не могли бы вы сказать — не сочтите мой вопрос за бестактность, — почему вчера утром вы назначали свидание Поножовщику в Сент-Уене, что позволило ему встретиться с Сычихой? Он был в замешательстве и ничего мне не объяснил толком.
Родольф незаметно прикусил губу и, пожимая плечами, ответил:
— Вполне естественно, ведь я открыл ему свой план лишь наполовину: понимаете… он еще не дал мне окончательного ответа.
— Вы поступили осмотрительно.
— Тем более что у меня было два дела на примете.
— Да?
— Вот именно.
— Вы человек осторожный… Итак, вы назначили свидание Поножовщику в Сент-Уене для…
После недолгого колебания Родольфу удалось придумать довольно правдоподобную историю, чтобы замять неловкость Поножовщика.
— Вот в чем дело… — сказал он. — Операция, которую я предлагаю, хороша тем, что хозяин дома, о котором идет речь, уехал за город… но я очень опасался, как бы он не вернулся. Чтобы быть спокойным на этот счет, я сказал себе: остается только одно…
— Убедиться воочию в присутствии хозяина дома в деревне.
— Вы правы… Итак, я отправляюсь в Пьерфит, где находится его дача… моя двоюродная сестра работает у него прислугой… понимаете?
— Прекрасно понимаю, парень. И что же?
— Сестра сказала мне, что ее хозяин приедет в Париж только послезавтра.
— Послезавтра?
— Да.
— Превосходно, но я возвращаюсь к своему вопросу… Зачем было назначать свидание Поножовщику в Сент-Уене?
— Вы не только сообразительны… На каком расстоянии от Пьерфита находится Сент-Уен?
— Приблизительно на расстоянии одного лье.
— А сколько от Сент-Уена до Парижа?
— Столько же.
— Так вот, если бы я никого не нашел в Пьерфите, иначе говоря, если бы дача была пуста… там тоже можно было обделать выгодное дельце, не такое выгодное, как в Париже, но все же сносное… В этом случае я поспешил бы в Сент-Уен за Поножовщиком, который ждал меня в условленном месте. Мы вернулись бы в Пьерфит по известной мне проселочной дороге.
— Понимаю. А если, напротив, дело ждало вас в Париже?
— Мы добрались бы до заставы Этуаль по дороге Восстания и по аллее Вдов.
— Да, это рядом. Из Сент-Уена вам было рукой подать до обеих операций… ловко придумано. Теперь мне ясно присутствие Поножовщика в Сент-Уене… Итак, мы говорили, что дом на аллее Вдов будет пустовать до послезавтра…
— Да… за исключением привратника.
— Само собою разумеется… И это выгодная операция?
— Сестра говорила мне о шестидесяти тысячах франков золотом в кабинете хозяина дома.
— И вам знакомо расположение комнат в доме?
— Как нельзя лучше… сестра работает там уже год… И постоянно говорит об огромных суммах, которые хозяин берет из банка, чтобы вложить их в дело; вот я и надумал. Только сторож там человек здоровенный, и мне пришлось обратиться к Поножовщику… Он долго ломался, потом было согласился… но увильнул… Впрочем, он не такой человек, чтобы мог продать друга.
— Да, в нем есть кое-что хорошее. Вот мы и пришли. Не знаю, как у вас, но у меня на воздухе разыгрался аппетит…
Сычиха ждала их на пороге кабачка.
— Вот сюда, сюда, — проговорила она, — проходите, пожалуйста! Я заказала завтрак.
Родольф хотел пропустить разбойника перед собой: для этого у него были особые основания… но Грамотей так настойчиво отказывался от этого знака внимания, что Родольф прошел первым. Еще не садясь за стол, Грамотей тихонько постучал по обеим перегородкам, чтобы убедиться в их толщине и звуконепроницаемости.
— Здесь не придется говорить слишком тихо, — сказал он, — перегородки не тонкие. Нам все подадут сразу, и никто не побеспокоит нас во время беседы.
Служанка принесла все, что было заказано.
Прежде нежели дверь за ней затворилась, Родольф заметил угольщика Мэрфа, степенно расположившегося в соседнем кабинете.
Помещение, в котором происходила описываемая нами сцена, было длинное, узкое, с единственным окном, которое выходило на улицу и находилось как раз против двери.
Сычиха села спиной к окну, Грамотей и Родольф поместились на двух противоположных концах стола.
Как только служанка вышла, разбойник встал из-за стола, взял свой прибор и сел рядом с Родольфом так, чтобы скрыть от него дверь.
— Беседовать так будет удобнее, — сказал он, — нам не придется повышать голос.
— И кроме того, вы хотите отгородить меня от двери и помешать уйти… — холодно возразил Родольф.
Грамотей утвердительно кивнул, затем наполовину вытащил из кармана своего редингота длинный, круглый стилет, толщиной с большое гусиное перо, деревянная ручка которого была зажата в его волосатой руке.
— Видите?
— Да.
— Совет знатокам…
И, насупив брови движением, от которого сморщился его лоб, широкий и плоский, как у тигра, он сделал выразительный жест.
— И можете мне поверить. Я сама наточила ножичек моего муженька.
С поразительной непринужденностью Родольф вынул из-под блузы двуствольный пистолет и, показав его, снова спрятал в карман.
— Прекрасно… Мы оценили друг друга, но вы недооценили меня… Давайте предположим невозможное: если за мной явится полиция, я вас убью вне зависимости от того, кто устроил мне эту ловушку.
И он бросил свирепый взгляд на Родольфа.
— А я тут же накинусь на него, чтобы помочь тебе, чертушка, — воскликнула Сычиха.
Родольф ничего не ответил; пожав плечами, он налил стакан вина и осушил его.
Хладнокровие Родольфа произвело впечатление на Грамоте.
— Я только хотел предупредить вас…
— Ладно, ладно, спрячьте в карман вашу шпиговальную иглу, здесь нет цыпленка для шпиговки. Я старый петух, и у меня острые шпоры, приятель, — сказал Родольф. — А теперь поговорим о делах.
— Хорошо, поговорим о делах. Но не отзывайтесь дурно о моей шпиговальной игле: она не производит шума и не привлекает внимания.
— И свое дело делает чисто, правда, Чертушка? — добавила Сычиха.
— Кстати, — обратился Родольф к Сычихе, — правда ли, что вам известны родители Певуньи?
— Мой муж положил в бумажник высокого господина в черном два письма, в которых говорится об этом, но девчонка их не увидит… Скорее я собственноручно вырву у нее глаза… О, когда она появится в кабаке, ее песенка будет спета…
— Да полно тебе, Хитруша! Говорим мы, говорим, а дела наши не двигаются.
— Можно бакулить[71] при ней? — спросил Родольф.
— Да, и вполне откровенно; она человек испытанный и может нам очень пригодиться: стоять на страже, собирать сведения и даже прятать, перепродавать краденое и т. д.; она обладает всеми качествами превосходной домашней хозяйки… Славная хитруша! — сказал разбойник, протягивая руку отвратительной старухе. — Вы не представляете себе, сколько услуг она мне оказала… Ты бы сняла свою шаль, Хитруша, не то озябнешь на улице… Положи ее на стул рядом со своей корзинкой…
Сычиха сняла шаль.
Несмотря на все свое самообладание, Родольф вздрогнул от удивления при виде маленького изображения святого духа из лазурита, висящего на цепочке из поддельного золота, которую носила старуха, изображения, в точности соответствующего описанию той реликвии, которая, по словам г-жи Жорж, была на шее ее сына в день его исчезновения.
