* 12 *
Я собиралась ложиться спать, и уже выключила настольную лампу, когда неожиданно услышала скрип паркета и обернулась.
— Ты пришел? — спросила я, радостно улыбнувшись. — Проходи, садись, а я прилягу, потому что чувствую себя какой-то разбитой. Поговорим немного, а потом мне надо будет поспать. Хорошо?
— Конечно, — сказал он и, придвинув стул, сел рядом с моей кроватью, — Я просто больше не мог не видеть тебя, и решил заглянуть хоть на несколько минут.
Я улыбнулась и посмотрела вокруг — в бледно-серебристом свете луны, пробивавшемся сквозь тонкие шторы, моя комната была похожа на средневековую библиотеку, или лабораторию придворного мага, который никак не мог найти путь к сокровенному знанию.
— Почему у нас все так странно, — спросила я, — если мы просим богатства, нам дают познание мира и отбирают деньги, если мы просим понимания законов вселенной, то нас награждают болезнями и лишают ума, если мы молим о любви, то нам являют смерть и обрекают на одиночество?
— Тебе надо хорошо выспаться, — ответил он, беря меня за руку, — а наутро ты увидишь, что так все это выглядит только на первый взгляд. Закрывай глаза, а я немного посижу рядом…
— Прочитай, пожалуйста, листы, что лежат вон в той прозрачной папке. Я написала это после нашего последнего разговора, и мне очень важно знать, что ты об этом думаешь. Кроме того, если ты начнешь читать, то я уже не буду беспокоиться, что тебе пришлось скучать здесь в одиночестве, и смогу спокойно заснуть.
— По поводу меня ты вообще не должна беспокоиться, — сказал он, взяв со стола тонкую стопку бумаги, — я буду читать, а ты спи.
Я закрыла глаза и убаюкиваемая шорохом страниц постепенно погружалась в сон, а перед моими глазами пролетали картины того мира, который я так заботливо выращивала на страницах этих белых листов в течение последних нескольких дней.
ПТИЦА ПЕЧАЛИ И РАДОСТИ
Ранним вечером какого-то обычного весеннего дня Ирина Грабова возвращалась домой. Она проделывала этот путь машинально, изо дня в день заставляя себя подчиняться силе воли и желанию своим усердием перебороть неуверенность в собственной значимости. Два мира, в которых Ирина ежедневно черпала силы души для дальнейшей жизни, пересекались на этом пути к домашнему уюту, сменяя один другого, схлестываясь громко и стремительно, подобно двум строительным тросам — мир ее семьи и мир ее работы. И тот и другой были одинаково важны для нее. Но если в первом она просто жила, постоянно заботясь о прочности и традиционности своих внутрисемейных отношений, что доставляло ей, впрочем, не мало хлопот, то второй, вопреки суждению многих, был необходим Ирине, как пропуск в некую страну самоуважения и обретения персонального «Я», чего ей явно не мог обеспечить едва ли изнуряющий труд у домашнего очага.
Вся дорога домой, если считать ее началом обитую потертым дерматином дверь рабочего кабинета, а концом — поворот ключа в английском замке квартиры, занимала ровно сорок две минуты, и состояла из этапов, прохождение которых сопровождалось, как правило, определенными мыслями. Сейчас Ирина приближалась к той черте, после которой она, всегда так четко взвешивающая и оценивающая все свои, пусть даже самые глубинные желания, уже не разрешала фантазиям, ежеминутно атакующим ее голову, следовать по скользкому пути анализа служебных отношений. После достижения этого рубежа все ее заботы могли, а точнее было бы сказать, что должны были подчиняться только одному идолу и господину — укреплению и поддержанию в таком неизменно прочном состоянии ее вполне удачного брака с мужем. Мужем, любившем Ирину далеко не самозабвенной любовью, а скорее до зубовного скрежета приветствующем ее умение во всех вопросах избирать такую линию поведения, какая со всех сторон мещанской морали была бы наиболее уместна и легко осуществима. Эта граница, после которой Ирина не разрешала себе думать о работе, не проходила только в иллюзорном мире, такая же четкость была и в реальности. Стоило только Ирининому взгляду коснуться большой выбоины в фонарном столбе, находившемся ровно на полпути от остановки до дома, как все ее существо тут же переключалось на ритмы домашних дел. Эта фонарная выщерблина, появившаяся в незапамятные времена, была очень любима и уважаема Ирининым сердцем, как и все, что имело хотя бы мельчайший намек на стабильность и неизменность. К этому «постоянному» разряду относились и смены времен года, и поздравления всех родных и близких с днем рождения, и даже окончание отпуска, так как оно происходило в установленный срок и ни при какой ситуации не могло не наступить, и еще многое другое, постоянно и неизменно присутствующее, и, как мельчайшая мозаика, складывающее для Ирины окружающую повседневность.
Она внимательно следила за тем, чтобы поступки каждого дня совершались в строгом соответствии с ритуалом, который однажды она сама сформулировала для создания некоего подобия автопилота, механический мозг которого, вне зависимости от невзгод и чрезвычайных происшествий, всегда придерживался бы точного курса.
И в этот вечер Ирина, как и во все такие же вечера, следовала по наиболее короткому, отработанному за несколько лет, маршруту домой. А вокруг весна нашептывала едва уловимую песнь желаний, закутывала пешеходов в теплые покрывала цветочных ароматов и разбрасывала, то здесь, то там, радостные отблески звенящего от чистоты и прозрачности закатного солнца. На небе уже поспешила зажечься первая звезда, а на земле начинали сгущаться сумерки, распространяясь по улицам серо-розовым туманом.
Звук Ирининых шагов гулко отдавался в стенах домов, попеременно то затихая, то вновь усиливаясь, и разбрасывая по улице перекаты веселого эха. «Какой странный, даже по-своему мелодичный стук от моих каблуков разрезает эту вечернюю тишину, — подумала Ирина, вместе с тем удивляясь, почему она вдруг обратила на это внимание. — Наверное, я сегодня слишком устала, выполняя скучную и, в общем-то, никому ненужную работу». Эта мысль промелькнула и сразу же упала в колодец забвения, оставив только горький оттенок на воспоминании о прожитом дне, как бывает, если совсем забываешь о каком-то досадном происшествии, но в глубине сердца остается саднящая царапина, мешающая еще многие часы беззаботно радоваться, мучаясь неведомой тоской. Взгляд проскользнул по щербатому столбу, в трещинах которого неприятно застрял оброненный кем-то обрывок бумаги, и после этого почти неуловимого движения глаз мысль о возможной тщетности дневных усилий уже не могла посетить Иринину голову. И она продолжала идти, не обращая внимания ни на перестук шагов, ни на осадок дневной усталости.
