Грустно, тоскливо возвращаться к людям без добычи, а еще хуже с плохой вестью.
Едет Кара-Мерген по широкой степи. Горы все дальше и дальше. Под копыта неторопливой лошади ложится высокий ковыль да верблюжья трава — жантак. Дует просторный ветер, и тогда Кара-Мерген, не открывая глаз, затягивает тихую песню. Грустна она и тягуча, как волчий вой, бесконечна, как степь, и такая же ровная. Стонет в ней жалоба Кара-Мергена, не знающего, куда направить шаг лошади. А лошадь идет и стрижет ушами — ей все равно. Велика степь, а ехать одинокому некуда…
5
Федор Борисович Дунда, Николай Скочинский и Дина Тарасова приехали в Алма-Ату первого июля. Город был залит солнцем, зеленью. Искрились кажущиеся близкими белые пики Заилийского Алатау. Ни с чем не сравнимый легкий яблочный дух будто насквозь пропитал воздух, землю и даже воду.
Семнадцать лет прошло с момента последнего крупного землетрясения и нашествия с гор неудержимого грязевого потока — селя. Землетрясение и сель тогда чуть не смели в цветущей долине красивый город под названием Верный. Но город возродился вновь и стал еще красивей и зеленей.
Федор Борисович дал телеграмму Аркадию Васильевичу Голубцову. Теперь старый приятель должен был встретить их.
Голубцов, маленький, толстенький, подслеповатый, Федора Борисовича узнал все-таки сразу, кинулся обнимать.
— Боже мой, Федя! Какими судьбами? Ты грянул вдруг, как с облаков. Знакомься, это моя жена. Ты один?
Он говорил громкой, захлебывающейся скороговоркой и смотрел снизу вверх преданно-радостными глазами, которые, несмотря на близорукость, никогда не вооружал стеклами очков, тряс за руки Федора Борисовича. Жена его, молодая женщина, на целую голову выше мужа, смущенно поглядывала на гостей, не зная, как же ей подступиться к Федору Борисовичу и познакомиться. Но, видя, что муж все еще тормошит друга в порыве радости, махнула полной, оголенной по плечо рукой и протянула, смеясь, узкую кисть Дине.
— Вера Михайловна. А вас как, голубушка? Вы, надо полагать, супруга Федора Борисовича?
Дина вспыхнула, беспомощно оглянулась на Скочинского и ответила что-то невнятное.
— Вера! Верочка! Да подойди же! — возбужденно прикрикнул Аркадий Васильевич. — Поздоровайся с Федей.
Наконец знакомство состоялось, страсти утихли, и Аркадий Васильевич побежал «арканить» извозчика.
Через полчаса все они были на окраине города, в тихом, уютном особнячке, окруженном тенистым садом, с узкой аллейкой и ажурной беседкой под ветвистым платаном.
— Видишь, какую коломенскую версту выбрал, — шутя говорил Аркадий Васильевич, влюбленными глазами показывая на жену и заставляя ее мило краснеть. — Оба работаем в городской аптеке. Все у нас есть, слава богу…
Говорил он без умолку и этим страшно понравился Дине.
— Приятный человек, — шепнула она Скочинскому, с которым чувствовала себя свободней, чем с Федором Борисовичем.
Потом ели жареную индейку, но не домашнюю, а дикую, называемую здесь уларом, пили зеленый чай с малиновым вареньем и говорили, и говорили.
— Да, да, — рассказывал Аркадий Васильевич, — удивительных вещей наслушался я тогда. Возил вакцину против черной оспы. В прививки никто из степняков не верил, но зато верили в мифическое существо, называемое по-местному Жалмауыз. Его вроде видел накануне один пастух, нечаянно угодивший в долину Черной Смерти. В этой долине вымерло когда-то целое стойбище казахов от чумы. С тех пор казахи туда и глаз не кажут. А вот один забрел, увидел Жалмауыза, и тот наслал через него оспу. Тогда умерли пять юношей. Хлопот много было. Прививки делали силой. Муллы и баи пустили слух, что советские табибы, то есть врачи, — это приспешники Жалмауыза, они хотят истребить весь казахский журт, по-ихнему «народ». Тяжелая была работа и опасная. Я когда прочел твою статью, сразу вспомнил о легенде. Казахи — народ суеверный, в кого хочешь поверят. А дикого мальчика могли действительно видеть. Чуму, оспу — все это привязать к нему было недолго. Вот и легенда. Потом табу, запрет, — и не найдешь концов.
— В той долине умерло в семнадцатом году не стойбище, а всего два человека, — внес поправку Федор Борисович. — Муж и жена. Вот их-то мальчик и был воспитан медведями. Я раньше знал и дядю мальчика, Ибрая. Он одно время был у меня проводником и тоже видел этого медвежьего питомца. У него атаман Казанцев расстрелял всю семью. Оставался только сын. Хорошо было бы их отыскать.
— Непременно надо отыскать, — подтвердил Аркадий Васильевич. — Впрочем, друг о друге они, казахи, все знают. Так что отыщете. Но я хотел бы вам дать полезный совет. В расспросах о Жалмауызе будьте осторожны. Выпытывайте умело. Иначе пользы не будет. Казахи могут сделать вид, что вообще не понимают, о чем вы спрашиваете. Для них этот мальчик — табу. Не знаю даже, как вам все это удастся.
— Попробуем, — весело сказал Скочинский. Он был неунываем.
— Мне тебя, Аркадий Васильевич, сам бог послал, — улыбался Федор Борисович. — Да еще в качестве аптекаря. Нам очень нужен будет спирт и формалин.
— Господи, о чем речь! — выпалил тот. — Найдем! Много надо?
— Спирту литров пяток, ну и формалину столько же.
— Будет. Все будет, — заверил хлебосольный хозяин.
…На третий день вечером выехали в Талды-Курган, а затем, после небольшой остановки, направились на перекладных в Кошпал.
Бывший уездный городок встретил их запустением и безлюдьем. Разрушенный и сожженный в гражданскую войну, он так и не поднялся. Все здесь было убого и серо.
— А какое место было! Помнишь, Коля? — вздыхал Федор Борисович. — Смотри, вот здесь карагачовый парк был, а сейчас пустырь. Кусочек степи. Узнать трудно.
— Да-а, — тянул Скочинский, узнавая и не узнавая знакомые раньше места.
Одна Дина глядела на все большими восторженными глазами, по-прежнему была малоразговорчивой и отвечала односложно, когда с нею разговаривал Федор Борисович.
Аркадий Васильевич, провожая, дал им адрес своего знакомого аптекаря из казаков — Евлампия Харитоновича Медованова. К нему они и заехали.
Медованов, уже немолодой казак, похожий бородой на кержака, встретил приветливо, просил располагаться, как у себя дома. Но Федор Борисович поблагодарил и сказал, что поселятся они в палатке, им бы только пока, на первое время. И попросил помочь разыскать Ибрая. Евлампий Харитонович свел Дунду в караван-сарай, где обычно останавливались приезжающие в город степняки. Стали наводить справки, знают ли они такого. Оказалось, знают. Более того, его и искать не надо было. Ибрай работал в местной промысловой артели по заготовке пушнины. Обрадовались несказанно. Ибрай мог помочь не только купить лошадей, но быть и проводником.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
