Ценность этих золотых монет была настолько высокой, что огромное большинство средневекового населения никогда ими не пользовалось. Золотая монета была достоянием знати, важных чиновников и крупных купцов. Когда в 1433 г. в обращение был введен новый нидерландский золотой рейдер (cavalier d’or), он стоил семьдесят два гроша. В следующем году в Антверпене мастера-каменщики, строящие церковь Богоматери, получали по восемь грошей в день, а их поденщики — по четыре с половиной гроша. В деревне зарплата сельскохозяйственных рабочих была еще ниже. Для большинства населения самыми важными были серебряные монеты, в которых совершались обычные выплаты — зарплат, рент, налогов.
Во Французском королевстве со второй половины XIV в. главной монетой был «блан» (blanc), весивший около трех граммов и содержащий лишь чуть менее 50% серебра. Содержание в нем серебра составляло всего третью часть от эквивалента этой монеты до Столетней войны — гроша, называвшегося «серебро короля» (argent le roi), который состоял почти из чистого серебра. Имитации блана чеканились полунезависимыми французскими князьями — герцогами Бретонским и Савойским. Блан сохранял стабильность в течение долгого периода. Парижский горожанин, аноним, который вел дневник с 1405 по 1449 г., приводил суммы зарплат в бланах. В этой же монете он оценивал товары, составлявшие лучшую часть продуктов потребления, — свечи, растительное масло, мед, качественные овощи и фрукты. Эта серебряная монета, используемая для покупки продуктов лучшего качества и стоящая выше черной или биллонной монеты, рассчитанной на мелкие повседневные сделки, соответственно называлась «белой монетой».
В четырех регионах, над которыми властвовали герцоги Бургундские (Фландрия, Брабант, Эно и Голландия), они с 1433 г. чеканили серебряную монету, игравшую в этих регионах ту же роль, что блан во французском королевском домене, — патард (patard). Как и блан, патард служил для оплаты качественных продуктов, и бедняки его редко держали в руках. Хронист Шателлен рассказывает, что герцог Бургундский Филипп Добрый, заблудившись во время охоты в лесу, нашел приют в доме дровосека. Желая вернуться домой, он попросил последнего вывести его на главную дорогу, посулив четыре патарда — сумму, заставившую дровосека воскликнуть от удивления. Герцог, сказав, что, к сожалению, не имеет при себе мелкой монеты, предложил ему взамен золотой флорин, монету, какой, очевидно, дровосек в жизни не видел, и таким образом обращение монет сообразно социальной значимости участников принесло бедному дровосеку золотую монету почти сказочной ценности. В Северной Италии, самом передовом из торговых регионов Европы, самым богатым городом в XV в. после Венеции был Милан. Новая серебряная монета, которую миланцы стали чеканить в середине XV в., серебряный полупеджоне, заменил собой грош святого Амвросия, как во Франции на смену турскому грошу пришел блан. Единственным итальянским городом, монетное дело которого сохранило независимость от миланского, была Венеция, но последствия войн XV в. привели к нескольким девальвациям венецианского гроша.
В общем почти во всей Европе XV в. существовала тенденция отдавать предпочтение серебряной монете средней ценности, что соответствовало установлению среднего уровня экономической активности, размеров зарплат и налогового обложения.
Самой прочной монетой для потребностей внутреннего обращения в Европе XV в., несомненно, был гроут (groat) — английская серебряная монета. В этот период ходили и мелкие серебряные монеты, например в Венеции, где эти мелкие монеты стоили солид или двенадцать мелких венецианских денариев; эти сольдини, чеканившиеся с 1328-1329 гг., быстро стали основной монетой для выплаты зарплат. В свою очередь чеканились и флорентийские сольдини, частично проникшие на миланский рынок. На низшем уровне мелкие денарии, или черная монета, ходили прежде всего в регионах, где существовали очень населенные города, часть обитателей которых жила на пороге бедности и лишь иногда пользовалась такими монетами. Это относится к городам Нидерландов, к Парижу, Лондону и прежде всего к Северной Италии. Похоже, этой черной монетой в больших городах платили и за услуги проституток. Наконец, ею в основном подавали и милостыню, и парижский денье назывался «денье милостыни». Любопытно, что английские короли в XV в. никогда не чеканили мелких черных монет. Если для купли-продажи малоценных товаров лондонцы могли договариваться меж собой, то, в частности, для подачи милостыни приходилось прибегать к другим монетам, что любопытным образом привело к использованию для подаяния венецианских сольдини, попадавших в Лондон в результате торговли.
В сделках между Европой и Востоком венецианский дукат вовсе не был самой ходовой монетой. На самом Востоке мамлюки, правившие Египтом, с 1425 г. чеканили ашрафи, произошедшие от дуката. Разница в ценности между высшим золотом, обычным серебром для нормальных сделок и черной монетой для повседневного использования часто была очень большой. Например, на Сицилии в 1466 г. золотые реалы стоили по двадцать карлинов доброго серебра, а каждый карлин — шестьдесят черных пикколи. Во Флоренции расхождение, как правило, было меньше, но почти непрерывное обесценивание монет, которыми получали зарплату текстильные рабочие (называемые ланаюоли, то есть «шерстяники», как и их хозяева), было одной из главных причин социальных волнений, потрясавших город в XV в., и, в частности, знаменитого восстания («революции») чомпи в 1378-1380 гг. Больше всего ущерба тем, кто имел дело с деньгами, наносила нестабильность их стоимости, порой менявшейся каждый месяц. Венеция, в частности, благодаря разработке совсем близких серебряных копей в Сербии сохраняла минимальную разницу между тремя уровнями ходовой монеты. В 1413 г. дукат стоил 124 сольдини, и это было намного меньшей разницей между обеими монетами, чем на Сицилии и во Флоренции. Пора напомнить обоснованное мнение великого историка экономики и, в частности, монеты — Жана Мёвре по поводу записей Парижского горожанина в его «Дневнике» за 1421 год:
Лишь небольшая часть населения, негоцианты, финансовые чиновники, были знакомы с золотой монетой. Народ в целом для важных покупок пользовался серебряной монетой, а ходячей был только биллон, или дробная монета, и многие нужды удовлетворялись за счет самообеспечения, экономические соображения вынуждали прекращать обмен[79].
Это мнение Мёвре неоднократно оспаривали, утверждая, что оно верно для XVI в., но не для XV-ro. Я слышал от самого Жана Мёвре, что он считал это верным и для XV в. Зато серебряная монета для сколько-нибудь значимых выплат или оценок использовалась не только в городе, например как средство выплаты зарплат или рент, в среде средних классов, но и среди крестьян, обычно получавших серебряные монеты за ту часть личного урожая, которую они продавали.
В 1469 г. в Брюгге состоялось совещание с участием Людовика XI, Эдуарда IV, Фридриха III, Карла Бургундского и посланцев Венеции с целью установить четкие соотношения между стоимостью монет. Его пришлось созвать потому, что сильнейшие политические лидеры констатировали монетный хаос и, вероятно, угрозу монетного голода, особенно в отношении черной монеты: современные историки знают, что это был один из главных факторов, сдерживавших «взлет» в средние века.
Приложение. Существовал ли в средние века рынок земли?
Вопрос о том, существовал ли в средние века для всего христианского мира унифицированный рынок, — одна из важнейших проблем, позволяющих определить природу экономики и, в частности, экономики монетной, которая занимает нас. Сознавая важность сельской экономики в средневековых обществах и вследствие публикации ряда работ на эту тему, в частности, работ англичанина Криса Уикхема 1990-х гг., за эту проблему взялись французские медиевисты, в первую очередь Лоран Феллер и Франсуа Менан, и сборник под общей редакцией Лорана Феллера и Криса Уикхема «Рынок земли в средние века», вышедший в 2005 г. (Le Marché au Moyen Âge.Sous la direction de Laurent Feller et Chris Wickham. Rome: École française de Rome, 2005), включил в себя подборку статей, относящихся ко всей Европе. Мнения авторов этого сборника не всегда совпадают. Впрочем, на проблематику повлиял тот факт, что использование термина «рынок» в более или менее глобальном значении более свойственно англосаксонской историографии[80], чем французской. Этот очень богатый сборник, тем не менее оставивший многие важные вопросы открытыми, скорее наталкивает на вывод, что в средние века рынка земли не было — это мнение даже безотносительно к рынку земли страстно отстаивал Ален Герро[81]. Поскольку сама природа этих изысканий требовала обращения к антропологии, Моник Бурен указывает в предисловии к книге, что большинство авторов отмежевались от тезисов Карла Поланьи (до тех пор самых популярных), чтобы поддержать тезисы Чаянова (1888-1939). Поскольку идеи Чаянова сочли применимыми к средневековой экономике, было принято понятие крестьянской экономики, где проблематика рынка земли включила в себя представление, что торговые операции диктовало или по меньшей мере во многом обуславливало циклическое изменение размера хозяйств как функции размера семей. Этот тезис вдохновлял, в частности, большинство англосаксонских историков, проявлявших интерес к возможности существования рынка земли в большинстве крестьянских экономик во все времена. Я, напротив, считаю, как говорю в другом месте этого очерка: Поланьи верно полагал, что до промышленной революции Европа, как и остальной мир, не знала преобладания экономического над социальным, и, кстати, сами экономические феномены неотделимы от социального контекста[82].
