«Я полюбила смотреть в чужие окна, — вспоминает Нина Берберова о Петербурге, — особенно вечерами, ничуть не желая разделить чью-то чужую жизнь, но только желая увидеть эту жизнь, узнать, понять ее и погадать о ней. Я словно рассматривала какие-то иллюстрации в толстой книге, не всегда интересуясь её текстом. И эти картинки жили со мной потом, перед сном, в кровати, они вдруг возникали в памяти (при совершенно неуловимой ассоциации). Вот семейство сидит за вечерним чаепитием. Вот девочка, похожая на меня, разбирает сонатину Клементи. Вот мужчина старается стащить с женщины длинное, узкое платье, вот собака спит, подняв одно ухо и опустив другое, а между задними ногами у неё примостился котёнок в ошейнике…»
Окно… Открытое ли, запертое, занавешенное, забитое совсем… Оно всегда что-то означает для нас. Окно — это связь пространства дома с пространством города, возможность устремить взгляд. Бывает взгляд из окна и взгляд в окно. Как две стороны одной тайны.
Несмотря на что-то общее, форма окон петербургских домов менялась на протяжении трех веков. Барочные окна дворцов с нарядными наличниками и окна расцвета классицизма, высокие, со строгим карнизом, и эклектичные окна на исходе XIX века, и утонченные окна модерна — на каком ни остановишь взгляд, тотчас замечаешь: это окно Петербурга. Строгость, сдержанность линии, или что-то ещё, что трудно назвать словами, мгновенно определяет его принадлежность этому городу. Даже если всё уже давно изменилось в доме, за окнами по-прежнему мелькают тени прошедших эпох.
…Луны отвесное сияньеИграет в окнах тяжело,И на фронтоне изваяньяБелеют груди, меч, крыло…Но что за свет блеснул за ставней,Чей сдавленный пронесся стон?Огонь мелькнул поочередноВ широких окнах, как свеча.Вальс оборвался старомодный,Неизъяснимо прозвучав.
Г. Иванов
За высокими дворцовыми окнами XVIII века расхаживали дамы и кавалеры в напудренных париках. А у окна строгих классических очертаний могла сидеть Лиза из пушкинской «Пиковой дамы», с волнением всматриваясь в фигуру стоявшего на улице офицера инженерных войск. В окно она бросила ему записку. За мансардными низкими окнами всего чаще жили герои Достоевского.
Если внимательно посмотреть на окна только одного большого здания — например, дома Державина на Фонтанке или Юсуповского дворца на набережной Мойки, — невольно отметишь, насколько отлична форма у окон главного фасада, дворовых флигелей или хозяйственных служб. Вот за этим маленьким окошком могла быть дворницкая. А это окна кухни, буфетной и кладовой. И, конечно, совсем другие окна в кабинете, библиотеке или столовой.
В большой книге «Жилой дом», изданной товариществом «Вольф» в начале нашего века, есть следующее руководство:
«Виды окон могут быть весьма разнообразны, особенно в жилом доме с различными помещениями, из которых каждое требует соответственного своему назначению освещения. Вне сомнения, что род и способ освещения влияют на общее впечатление, производимое помещением и придают ему тот или другой характер. Так, свет от одного окна определеннее и приятнее оттеняет предметы, он делает вид комнаты более замкнутым и уютным; самое окно и место перед ним становится как бы центром помещения, чего, конечно, не будет, если имеются два или несколько окон, — цельность впечатления пропадает; зато при наличии значительных размеров комнаты соответствующее число окон придаёт ей более представительный характер».
Особенной изысканностью отличались окна эпохи модерна. Вытянутые, украшенные витражами, металлическими переплётами тонкой работы, они создавали романтическое настроение. Сама жизнь за такими окнами представлялась утончённой, сложной, таинственной. Хотя, конечно, окно, само по себе, не может стать обрамлением жизни. Оно может лишь напомнить о ней.
Какая-то энергия минувшего ощущается в старых петербургских окнах. Кажется, что они таят в себе эзотерический смысл. Они соединяют временные пространства. Мы можем не доверять всей обстановке в квартире Блока. Но лестница и окно неизменны. И нам дано проследить его взгляд и преодолеть время. Грустно, что теперь окна многих дворцов Петербурга, ставших музеями или учреждениями, выглядят нежилыми, не светятся тёплым светом. Зато у нас появилась драгоценная возможность увидеть Петербург из этих окон.
Среди шедевров ЭрмитажаНе ошибусь, коль назову,Конечно, лучшие пейзажи —Большие окна на Неву.
И смотрит нимфа с пьедестала,Молчит, обиду затая,На то, что в этих пышных залахУ окон застываю я.
У каждого из нас есть окна нашей жизни, нашей памяти. Иногда вид из окна связан с трагическими воспоминаниями. Это могут быть окна больницы или тюрьмы.
Мы меняем свои окна в течение жизни. Уходим, уезжаем, забираем вещи. Остаются воспоминания…
…Все вещи, словно мемуары, —Друзьям. И вот от жизни старойОстались дверь, диван, окноИ лампы абажур зелёный,Вид из окна… Но он давноПотрескался и обветшал,И листья облетели с клёна…
Есть окна наших друзей, окна тайных встреч и свиданий. Есть мимолётные, случайные окна, почему-то запомнившиеся. А бывают ещё очень дорогие, на которые мы смотрим только с улицы, потому что знаем, что там уже другая жизнь, другие люди. Но окна светятся привычными квадратами. И кажется, стоит только подняться по лестнице, позвонить в дверь… Но мы не делаем этого. И всё равно, проходя двором или улицей, невольно бросаем взгляд на окно.
И конечно, у каждого горожанина, петербуржца есть окна его дома. На них мы смотрим, возвращаясь вечером. Они светятся, значит, нас ждут. На них мы оглядываемся, уходя утром, чтобы махнуть рукой и увидеть ответный знак.
Из окон привычный вид — проспект, улица, дерево во дворе. Всё это входит в мир нашего дома. Кому из нас не знакомо удивительное чувство, когда в ночном одиночестве мы подойдём к своему окну и в городской темноте заметим одно такое же светящееся окно? Оно как знак, как привет в нашей бессонной ночной жизни. Не раз и не два, а несколько лет мы с кем-то вместе не спим ночью. Случается, что это одно и то же окно. Кто-то в доме напротив так же засиживается допоздна. Так было всегда. Об этом в конце прошлого века писал Мережковский:
…Я заглянул в окно: по-прежнему в туманеВозносятся дома, как призраки немые;Внизу по улице прохожие бегут,И клячи мокрые плетутся в жёлтом снеге.Вот лампа под зелёным абажуромНа пятом этаже у моего соседа,Как и всегда, в смычный час зажглась;Я ждал её, как, может быть, и онПорою ждёт моей лампады одинокой…
Мы только можем строить догадки, почему допоздна светится какое-то окно. Что там? Работа, болезнь или любовь? Но такие окна притягивают, создают ощущение присутствия кого-то близкого нам, заставляют волноваться.
…Крик разлук и встречТы, окно в ночи!Может — сотни свеч,Может — три свечи…
Нет и нет умуМоему покоя.И в моём домуЗавелось такое.
Помолись, дружок,за бессонный дом,За окно с огнём!
М. Цветаева
Петербург осенний
Петербургская осень… Единственное время года, которое не налетает, не приходит, а наступает незаметно, как старость, нечувствительно изменяя черты города, его движения, походку. Весна может ворваться внезапно, буйно. За одну ночь упадёт на город зима. Нахлынет лето. А осень будет таиться в июльских садах и парках задолго до срока, мгновенной улыбкой трогая август, как тень от облака накрывая улицы. А потом исчезнет, оставив неясную тревогу. И невольно обернёшься, как будто тебя окликнули. До её настоящего появления ещё далеко, но что-то угадывается, какое-то появляется движение, взгляд…
…Очнувшись от летнего быта,От радостей летних и бед,Посмотришь в окно — и забытымВиденьем проступит проспект,
Деревьев встревоженный улейИ осени ранней шитьё.А я в середине июляУже угадала её.
Какое-то было мгновенье, —Лишь ветром наполнился сад,Мелькнуло в пруду отраженье,Почудился осени взгляд…
Есть всегда какое-то обещание в предчувствии осени, как будто именно там ожидает ответ. И появляется чувство, что вот-вот, уже очень близко объяснение не то чтобы всей жизни, но, может быть, пролетевшим летним дням, прошумевшим мимо, как скорый поезд. И каждый новый шаг осени приносит уверенность, что это произойдёт уже. А между тем, незаметно, город становится совсем осенним. Он погружается в осень, как в сон, и в нём появляется задумчивая строгость, печаль, одиночество.
