На протяжении этой обвинительной речи на лице даймё по очереди сменились изумление, возмущение и задумчивость.
— И вы не хотите от меня детей, — жалобно закончила она.
— Хочу, — возразил Акио. — Очень хочу.
— Но… — Рука сама собой потянулась к сережке.
— Сейчас это слишком опасно. Самое большее через полгода все решится. Тогда я сниму ее. Если буду жив.
Она ойкнула. Сердце трепыхнулось от страха.
— Почему опасно? — шепотом спросила Мия.
Акио покачал головой и взял ее лицо в свои ладони:
— Политика. Забудь. Что до остального… — Он поцеловал ее в заплаканные глаза и обнял. — Я понял, — глухо выдавил мужчина, утыкаясь лбом ей в плечо. — Понял…
Никогда еще Ледяному Беркуту не было так сложно.
Он желал, отчаянно пытался стать мягче с Мией. Дать волю сжигающей душу нежности, позволить себе слабость, произнести слова, что так и рвались с языка…
И не мог.
Что-то останавливало в последний момент, словно он с размаху натыкался на стену. Прозрачную ледяную стену, отделявшую его от всех людей вокруг, великолепно защищавшую душу от любых невзгод и потрясений. Нападала мучительная немота или с губ срывались совсем другие, резкие и злые слова…
Как в тот раз, когда он испугался, поняв, что Мия собралась за пределы замка в сопровождении всего двух воинов. Нужно было поговорить по душам, объяснить, выделить ей отряд для охраны, а еще лучше отправиться вместе с ней.
Но он не умел разговаривать по душам.
Мир вокруг подчинялся строгой иерархии — были те, кто обязан выполнять приказы Акио. И те, чьи приказы он обязан выполнять. Ледяной Беркут прекрасно умел приказывать. Назначать ответственного, раздавать задачи и следить за их исполнением. Он даже иногда вдавался в объяснения, если этого требовало дело. Коротко и сухо, спокойно.
Но Мия словно взламывала его холодный, упорядоченный мир одним своим присутствием. Рядом с ней его почти трясло от новых, ранее неведомых чувств. Тревога, нежность, желание заботиться, восхищение, страх потери, счастье…
И все это разбивалось о ледяную стену в душе, умирало несказанным.
Когда-то Акио горел заживо, стоя на передовой в Огненной долине. Сейчас он тоже горел, сжигая себя в огне новых чувств. Стена, бывшая раньше безопасным убежищем, стала темницей, из которой не было выхода.
Он вспоминал Хитоми. Сестра — единственный человек в этом мире, проходившая за ледяную стену. Спокойно, как к себе домой.
Нет, он никогда не впускал ее, она входила сама, не замечая преград. Ее не отпугивала напускная холодность и жестокость Ледяного Беркута, она видела в Акио сильного, доброго и заботливого старшего брата, и он становился для нее таким.
Но Мия так не умела. И Акио понимал — еще немного, и все. Он потеряет ее.
Навсегда.
— Господин…
Мия нерешительно застыла на пороге кабинета. Соседняя со спальней комната, в которой даймё хранил архив, переписку, карты, своды законов, многочисленные свитки по экономике и военному делу. Обычно именно здесь после обеда он разбирал письма и бумаги. Мия до сих пор была в этой комнате лишь однажды, в самый первый день.
Акио сидел за столиком, просматривая какое-то донесение, и делал пометки на листе рисовой бумаги.
— Иди сюда.
Она робко подошла и опустилась на татами рядом со столиком. Непривычно было, что Акио больше не гонит ее и не отмахивается.
— Сейчас закончу, — сказал он, не отрывая глаз от бумаги. — Подожди.
Изящная кисть казалась слишком маленькой для его руки. Меч смотрелся в ней куда уместнее.
Мия опустила взгляд на беспорядочные черточки, которыми он пятнал белизну бумаги. При виде такой записи преподавательница каллиграфии из «Медового лотоса» схватилась бы за сердце. Иероглифы торчали вкривь и вкось, местами и вовсе только по соседним значкам можно было догадаться о значении того или иного символа.
— У вас плохой почерк.
— Ужасный, — хмыкнул Акио. — Отец считал, что для будущего даймё важнее уроки кэндо, экономики и военного дела.
— А говорят, что кэндо и каллиграфия — едины. И мастер в одном искусстве будет мастером и в другом.
— Врут.
Он обмакнул кисть в тушь, занес над бумагой и выругался, посадив кляксу прямо по центру свитка. Некрасивое пятно съело половину иероглифов, лишив смысла все прочие.
Со словами «опять переделывать!» Такухати скомкал испорченный лист и достал новый.
— Неправильно.
— Что? — Он поднял голову и хмуро уставился на Мию.
— Вы слишком глубоко погружаете кисть. Достаточно на треть. И тушь лучше не стряхивать, а отирать. Давайте я покажу.
Акио протянул девушке кисть. На лице его читалось такое явное сомнение, что Мию разобрал азарт. Не зря же она была лучшей по каллиграфии в «Медовом лотосе».
— Вот! — Девушка аккуратно прошлась кончиком кисточки по краю баночки с тушью. — Вы еще и держите неправильно. Неужели никто не говорил?
Даймё покачал головой.
— Вы держите ее, как палочки для еды. А надо вот так… — Она заставила его сложить вместе указательный и средний пальцы, вложила в руку кисть и прижала сверху большим. — Если хотите тонкую линию, берите за кончик. Если толстую, перехватывайте у основания. Попробуйте!
Он попробовал. С задумчивой усмешкой посмотрел на получившуюся тонкую линию, потом протянул кисть Мии:
— Давай ты.
— Я? — растерялась девушка.
— Да, ты. Я буду диктовать. — Даймё подвинулся, освобождая ей место перед листом бумаги. Сел сзади, обнял, прижав к себе, и уткнулся лицом в ее волосы.
От этого объятия по телу прошла сладкая дрожь. Мия замерла, наслаждаясь ощущением близости мужчины, защищенности. Все соображения по поводу каллиграфии как ветром выдуло.
— Записывай, — хриплым шепотом сказал Акио и поцеловал ее в макушку. — Асикава, налоговые сборы с гильдии корабельщиков…
Она механически водила кистью, занося на бумагу его слова. Попроси Акио пересказать только что записанное, Мия не смогла бы вспомнить ни строчки. Все мысли сконцентрировались внизу живота. Там, где его руки обнимали и легонько поглаживали ее тело сквозь ткань кимоно. Губы спустились ниже, лаская и выцеловывая хрупкие позвонки на оголенной шее, опаляя жарким дыханием. Низкий мужской голос диктовал что-то о налоговых обязательствах и недоимках так страстно, словно это были признания в любви. Атмосфера в комнате неуловимо изменилась, теперь она была заполнена скрытым вожделением…
Он медленно вынимал шпильки из ее прически, одну за другой, и шептал что-то про баланс и расходы, развязывал пояс и говорил о перераспределении земельных наделов. И Мия, околдованная хриплым голосом, бездумно обмакивала кисточку в тушь, выводя иероглиф за иероглифом, пока мужские руки проникали под кимоно. Сладкое томление разлилось по телу, от прикосновений по коже расходились блаженные волны. Горячий шепот на ухо, губы, ласкающие мочку уха…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
