За границей можно встретить и таких людей, которые только пожимают плечами и отмалчиваются, когда заводишь разговор на эту тему, или рассказывают то, чго придумали для себя и во что за годы жизни на чужбине они поверили сами, как в святую правду. Вряд ли от такого человека дождешься, что он вытащит чехословацкий паспорт и с волнением в голосе покажет штамп о выезде и отметку в личной карточке. Несколько лет назад в Аргентине никто не спрашивал документов, удостоверяющих личность, в соседнем Парагвае ими интересовались еще меньше. А что стоило достать какой-нибудь «папель» на вымышленное имя и с ним снова попасть из Парагвая в Аргентину? За деньги можно было сделать все.
«Почему вы не пьете воду из колодца?»
— А как живут наши в Чако?
Этот вопрос мы неоднократно слышали не только от земляков в Парагвае и в Бразилии, но и во время бесед у нас в стране после возвращения. Ответить на это не так уж просто.
Во время нашего пребывания в Чако один из чаконцев, старый поселенец, который навсегда вернулся в Чехословакию, написал своим знакомым в Саэнс-Пенью: «Мне жаль тех лет, что мы убили в Чако. При воспоминании о том, как мы там жили, хочется плакать. Так, как пришлось жить нам, не жили даже цыгане перед войной…»
«Венков Чакенский», орган чехословацкого землячества, выходящий в Саэнс-Пенье, напечатал это письмо целиком. В колонии оно вызвало возмущение и осуждение. Кто плюет в собственный колодец, не многого стоит…
Этот факт заслуживает более пристального рассмотрения. Начало было невероятно трудным, жестоким. Переселенцы приезжали тогда неопытными, беспомощными, не зная языка. Бывало, что вокруг не находилось никого, кто бы мог что-то посоветовать. В юбилейных воспоминаниях, которые в 1937 году к 25-летию основания Саэнс-Пеньи выпустила земляческая колония, этому можно найти немало подтверждений. «Мы сразу же строили ранчо и копали колодцы, — пишет Иозеф Вирт, бывший горняк из района Духцова. — Кто-то посоветовал нам копать в местах, где много муравейников; мы выкопали несколько колодцев, но воды в них не было. Когда потом пришли местные жители, они только посмеялись над нами, сказав, что мы копали на озере. Мы не хотели им верить, однако период дождей убедил нас в этом: ранчо вдруг оказалось на метр под водой. Нам пришлось копать новые колодцы и строить ранчо в другом месте».
Его сын Ярослав, которому в то время было семь лет, дополняет рассказ отца своими воспоминаниями о детстве:
«Отец выкопал двадцать один такой колодец, каждый глубиною в десять-двенадцать метров. И если в нем оказывалась вода, то она была либо соленая, либо горькая, а чаще ее и вовсе не было. Я по сей день вижу, как он дрожал от страха, когда на дне ямы начинала просачиваться вода: опять будет горькая…»
Таких примеров можно привести бесконечное множество. Те, кому удавалось преодолеть трудности собственными силами и упорством, гордились этим. Но шли годы неудач, и многие стали стыдиться перед теми, кто остался на родине, за свою жизнь робинзонов. Не было ни миллионов, ни тысяч, а были долги и мрачные перспективы на будущее. Не было средств, чтобы вернуться на родину; но многим в гораздо большей степени, чем этот факт, мешала гордость:
— Так что же, вернуться с пустыми руками, с позором? Нет, лучше еще годок подожду…
Мы перелистывали «Чакскую книгу воспоминаний», где помещены фотографии колонистов. Эти фотографии должны были сбивать с толку непосвященных, соблазняя их Аргентиной. Здесь увидишь и благообразные портреты, и семейные фотографии, на которых были и ковры, и богатые портьеры, и снимки отцов в черных праздничных костюмах, и взрослеющих дочерей в белых бальных платьях до полу, и официанта во фраке с галстуком-бабочкой. На всех фотографиях то же кресло, те же обои, та же кулиса деревенского фотографа. Пожалуй, только с четырех-пяти снимков во всей этой толстой книге смотрит на вас подлинная, горькая жизнь: сбор хлопка на чакре земляка Осычки, Пампа-Гранде и упряжка четырех мулов с плугом, поле хлопчатника, на котором не видно ни единого кустика, потому что все они исчезли под лавиной саранчи.
Сам город Саэнс-Пенья и понятия не имеет о том, что такое канализация. Если проехать вечером на запад от центра города, уже издалека можно услышать дружное кваканье лягушек. К этим звукам вскоре присоединяется резкая вонь гниющей воды и помоев. Днем мы увидели здесь неглубокое смрадное болото, занимающее площадь в два квартала; это наиболее низко расположенная часть города, сюда со всех сторон сходятся сточные канавы.
Большинство детей чаконцев страдает малокровием и авитаминозом. Это вызывается не только нехваткой свежих овощей и фруктов, но и прежде всего недостатком здоровой ключевой, подземной воды. Колодец с питьевой водой здесь большая редкость. Поэтому почти в каждом доме можно найти альхибе — подземную бетонную цистерну. С началом ливней дают возможность дождю «немножко ополоснуть крыши», затем открывают отверстие водосточной трубы, и вода течет в альхибе, создавая запасы на долгие месяцы засухи. Это единственный источник воды для питья и других нужд. Мы были очевидцами того, как уже в конце октября люди со всех окрестностей приходили за водой в чешскую школу, потому что их резервуары опустели. Дети могли умыться лишь раз в день, и все со страхом ожидали, что они будут лишены даже этой возможности, если в ближайшее время не пройдет дождь.
— А с купанием у нас вообще целая проблема, — сказали нам земляки. — Это делается так: пять-шесть человек в складчину покупают бензин и едут купаться на Рио-Бермехо; это сто семьдесят километров тернистым лесом. Возвращаются они еще более запыленные, чем до купания!
Следствием недостатка минеральных солей в питьевой воде является необычно большое потребление содовой воды и алкогольных напитков. Только в одной Саэнс-Пенье имеется несколько предприятий по производству содовой воды. Накануне периода дождей и эта вода отдает затхлостью, потому что она того же происхождения, что и вода «без газа».
Один из немногих колодцев мы встретили у земляка на Калье 14. Однако и он пил дождевую воду из альхибе.
— Почему вы не пьете воду из колодца?
— Из колодца? Она годится лишь для стирки. Разве можно пить воду из колодца, который окружен несколькими загаженными уборными?
Таково положение в городе с 35 тысячами жителей. Гораздо хуже обстоит дело на чакрах, часто удаленных на десятки километров от города. Напрасно здесь искать деревень, радующих глаз приветливой чистотой, побеленными домами, широкими въездами во дворы и клумбами цветов под окнами, с колодцами чистой питьевой воды, подметенные дворы и овины, ровные тока. Лишь ничтожная часть соотечественников живет примерно в таких же условиях, в каких они жили у себя дома, на родине. Ранчо, с которых начинали все искатели «белого золота», надолго наложили свой отпечаток на их жилье. Тесные помещения, в подавляющем большинстве с земляным полом, старенькая обстановка, приобретенная на аукционе, крыши из гофрированного железа, стены из сухой травы, глины и конского навоза, иногда из необожженного кирпича.
