И, в который уж раз, говорил, что завершил какой-то этап, что переходит теперь к новому. Книжку о культуре XVIII века, которую надиктовывает Заре, он закончит быстро, осталось всего листа четыре. Но чтобы все успеть, ему нужно лет пять-шесть. Уверял меня, что немецкие врачи дают ему еще десять лет жизни. Обманывал, обманывал меня специально, теперь-то я знаю это, а тогда так хотелось верить ему! Ему, а не Лине Соломоновне, сказавшей мне правду, что жизни всего два-три года… И опять о главном – что смерти не боится, что это как длинный-длинный коридор. Идешь и по очереди снимаешь одежки. В конце – последнюю. Не оглядываться и не жалеть одежек.
И когда я посадила Юру в такси и он уехал, я – чудо из чудес! – как долгие-долгие годы, опять чувствовала себя защищенной, спокойной, не боящейся жизни.
Это и было нашим прощанием.
Последнюю короткую встречу даже нельзя считать свиданием с ним. 24 сентября я встречала его и Зару на вокзале. Они приехали в Москву перед своей последней поездкой в Италию на операцию Зары. Назавтра я еще раз пришла к Осповатам. Волновалась так, что по дороге упала, пальто выпачкалось в грязи. (Потеряла сознание от волнения, что со мной случалось в жизни и раньше.) У них была суета, все время приходили какие-то люди. Поговорить нам с Юрой не удалось. Потом они с Зарой проводили меня до метро. В первый раз – за двадцать два года! – Юра не оглянулся, когда я вошла в метро. Медленно, под руку с Зарой, Юра прошел мимо, как проходят тени. Зара как бы уходила в небытие. Она скончалась всего через месяц после этого последнего прощания.
Ни его, ни Зары я больше уже не увидела.
5 октября 1990 я вылетела с мужем в Канаду.
25 октября 1990 – трагически, на пятый день после вполне успешной операции по замене сустава в бедре, неожиданно скончалась Зара.
«Фрина, пожалей и помолись обо мне. Зара умерла после операции в Италии» – вот начало Юриного письма[127], в котором сообщал он мне о несчастье.
Если бы я знала предначертанный ход событий, я, конечно, никуда бы не уехала.
Когда-то Юра говорил мне: «Когда умру, обе пойдете за гробом. Я эгоист, хочу умереть первым». Я уверена, что Юра знал, сколько ему отпущено, потому готовил Зару к своей смерти.
«Себя-то не приготовил», – писал[128]он мне в Канаду.
Трагичны его письма последних трех лет жизни. Юра писал, что новой жизни не понимает, что живет прошлым. Что не нужен детям и внукам, что совершенно одинок. Невозможно поверить, что он радовался больнице, потому что там была горячая еда. Да, много раз раньше он говорил мне, что в старости остается только работа. Но разве он мог знать, что его дети, внучки, невестки, Пирет, которую он обожал, не найдут для него времени, оставят его умирать одного? По-прежнему просил меня врастать в новую жизнь, и, как я ни просила его, не позволял мне приехать: «Этой жертвы я принять не могу. Невозможно думать, что будет с тобой здесь, если я умру»[129]. А мне все равно нужно было приехать, несмотря на его запрет: помогать, жалеть, держать его руку, когда были боли…
В 1991 году Юра прислал мне две последние свои фотографии. На одной из них он стоит у себя в кабинете с книгой в руках. На другой – он на фоне «пушкинского уголка» своей библиотеки. Состарившийся, весь седой, как-то даже ниже ростом. Но твердой рукой на обороте первой фотографии пишет: «Я теперь такой». И я внутренне слышу его твердый голос. Я знаю этот его голос: когда надо принять как безусловную данность то, что происходит не по его воле. Инсульт лишил его возможности читать и писать, но все же, как ни трудно, он сам пытается написать мне письмо: «Воображаю, как… при твоей грамотности тебе тяжело читать письмо, полное ошибок. Прими как есть».
С той же твердостью он решил не сообщать мне, что умирает, обещав приехать за год до смерти. Верил, что мы еще увидимся на этой земле.
Когда я уезжала в Канаду, то казалось ясным, что болезнь изменила Ю.М. необратимо. Я не совсем отдавала себе отчет в том, что перемены вызваны сузившимися возможностями, непривычной для него зависимостью от других. Но жизнь в чужой стране изменила и меня. Думаю, этого не понимал и Ю.М., все еще обращаясь ко мне прежней… Та моя жизненная сила, которую он призывал отдать дочери, покидала меня.
Оказалось, что так называемая спокойная жизнь, без угроз, без хаоса, вполне, по моим меркам, благополучная, то есть дающая то «коренное благополучие», которое одно, как Юра думал, и есть важнейшее, – оказалось, что всего этого недостаточно для душевного равновесия. Полное отсутствие друзей, знакомых, привычных занятий сказывалось… Но я не сдавалась: учила язык, пыталась наладить хоть какие-то знакомства, посещала курсы в университете, даже подготавливала выступления по музыке, занималась плаванием, физическими тренировками, читала, слушала музыку, старалась. Именно тогда я осуществила свое желание и поселилась в отдельной от мужа квартире. Мы жили рядом, и я по-прежнему помогала ему, но теперь имела возможность отдыхать. Муж к этому времени достаточно восстановился и даже ездил с олимпийской канадской командой по вольной борьбе смотреть соревнования в Нью-Йорке.
Я боялась, что Юра, перенесший инсульт, из солидарности осудит мое решение. Он его одобрил безусловно. Написал мне[130], что имею на это право, что стоит того, если такой ценой куплю себе покой. Про себя я думала, что обрадую его. Видимо, так оно и было. Когда Ю.М. исполнилось семьдесят лет, он, после смерти Зары, не хотел широко эту дату отмечать, я послала ему ко дню рождения из Канады посылку с продуктами. Я знала по его письмам, как плохо в 1992 году обстояло дело с продуктами в только что добившейся независимости Эстонии, а мне так хотелось его, больного, хоть чем-то обрадовать!
И все же письма Юры я читала как-то странно, многого не понимая. (Разумеется, речь идет о письмах до его последних месяцев, до лета 1993 года.) Его приписки с неизменно нежными уверениями я приписывала болезни и не обращала на них внимания, а его поездки в Венесуэлу, в Прагу мне казались как бы развлекательными, и я сокрушалась, что ко мне в Канаду ехать не рискует. Да, признаюсь, что думала именно так. Боже, боже, как я была неправа! Так мы и жили, не очень понимая друг друга… через океан.
Он жаловался мне в письмах, что не может читать, а вынужден слушать, как ему читают. Диктуя, не имеет возможности перечитать текст, не видит, как связаны части… Именно так, надиктовывая, он создал свой завещательный труд «Культура и взрыв». Не помню, чтобы раньше он так сомневался в качестве своих работ, как в эти три года. Сравнивал себя с курицей, снесшей яйцо и кудахчущей от радости, что снесла что-то важное. То есть не был уверен при окончании работы в ее результатах.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
